25 | 09 | 2017
Книга "Возвращаясь к прошлому"
Автор: Administrator   
09.10.2006 13:33
Индекс материала
Книга "Возвращаясь к прошлому"
Предисловие
У истоков зарождения
Ровесники Троицкой крепости
Яркая страница летописи
Перекресток торговых путей
Города великих Торжищ
Жемчужина из ожерелья
Щит порубежья, опора отечества
Город интернациональных традиций
Во славу всероссийского рынка
Предприниматели и купцы
Творящие добро и благо
Где коммерция, там и азарт
Закат караванных троп
Светоч просвещения, очаг знаний и культуры
Синематограф, театр, газеты
О земляке — великом баснописце
Заключение
Все страницы

Книга "Возвращаясь к прошлому"

Евгений Скобёлкин, лауреат премии Союза журналистов СССР, лауреат областной журналистской премии имени Ф. Ф. Сыромолотова. Агроном по образованию, журналист-публицист по призванию и твор­ческому стажу, так как отдал прессе более 40 лет.
Являясь журналистом-профессионалом, сочетал работу в газете с многолетними кропотливыми исследованиями и изучением истории родного края. Его историко-краеведческие публикации и викторины хо­рошо известны троичанам.
Искандар Шамсутдинов, член Союза журналистов, один из ста­рейших фоторепортеров области.
И. Шамсутдинов начинал свой творческий путь с рабкора и не­штатного фотокора городской газеты. С 1964 года и по сегодняшний день он работает в штате редакции газеты «Вперед». За все эти годы, пожалуй, нет такого номера этой газеты, который бы выходил без его фотоснимков.
Ветеран фотожурналистики, увлечен краеведением, коллекциони­рованием старинных фотоснимков.

Переведена в электронный вариант без фотографий.!!!

Данные книги:

Редактор Р.Х. Мазитов

Художественное оформление И.В. Шамсутдинов

Технический редактор А.И. Прибытков

Сдано в  набор   19.08.92.  Подписано к печати 24.12.92.  Формат 84Х108/32.  Гарнитура Литературная. Печать офсетная.  Усл. печ. листов 11,76. Усл. кр.-отт. 11,54. Уч.-изд. листов 12,91. Тираж 10 000 экз. Заказ № 1363. Цена договорная. Фирма ТЭМП, г. Троицк, Челябинской обл., ул. Советская, 33. Челябинское   полиграфическое   объединение  "Книга"   г.   Челябинск, ул. Постышева, 2


Предисловие

Судьба городов, как и людей, не имеет определенного постоянства. Она изменчива, непредсказуема. Зачастую пора бурного взлета и славных успехов сменяется полосой затишья, забвения. Вот и наш город Троицк за 250 лет своего существования знавал разные повороты судьбы, разные ее превратности. Был он в ореоле славы, а был и на захолустных задворках азиатской провинции. 
Основанная как головная крепость Уйской укрепленной линии, как российский ударный кулак, нацеленный в сторону «киргиз-кайсацкой орды», однако он вскоре из военного поселения превращается в мирный уездный город. Впоследствии на его долю выпадет честь стать одним из ведущих российских коммерческих центров меновой и ярмарочной торговли, стать проводником взаимообогащения культур русского, казахского, башкирского и татарского народов, подлинным рассадником прогрессивных знаний.
Вся история России, начиная с 40-х годов XVIII столетия до наших дней, как в зеркале отражена в истории летописи Троицка. Преобразования Петра I, борьба зa укрепление российских рубежей, за упрочение всесторонних связей с державами древнего Востока, Крестьянская война под предводительством Е. И. Пугачева, развитие горно-рудной и золотодобывающей промышленности, крепостное право и его отмена, зарождение революционного движения и сами революции, гражданская война и становление власти Советов... Словом, ни и множество других больших и малых событий в нашем государстве не обошли стороной Троицк.
Причем, большинство страниц исторической летописи Троицка несравненно богаче, ярче, значительнее, чем у его бывших «собратьев» соседних уездных городов Челябинска, Кустаная, Кургана. Достаточно сказать, что Троицк дал миру великого русского баснописца И. А. Крылова, знаменитого российского адвоката Ф. Н. Плевако, что биографии таких выдающихся художников, писателей, поэтов как Павел Соколов-Скаля, Борис Ручьёв, Габдулла Тукай, Игнатий Вандышев, Мажит Гафури и других, тесно связаны с Троицком. Одно это говорит о многом.
Но в силу того, что соседние уездные города ушли в своем развитии дальше Троицка, стали областными центрами, то, естественно, наш город остался как бы в тени и о его всемирной известности, о его былой жизни можно узнать лишь из случайных публикаций в периодической печати.
За два с половиной века о Троицке, о его историческом прошлом появилось всего два небольших издания: брошюра журналиста Петра Воротнева «Троицк социалистический» и «Краткий очерк путеводитель-справочник», написанный Олегом Батуриным и Иваном Козиным.
Если брошюра Воротнева, увидевшая свет в 1962 году, была выпущена мизерным тиражом в 3 тысячи экземпляров, то «Путеводитель-справочник», изданный 20 лет спустя, имел более солидный тираж — десять тысяч. Но по объему и он был сжат до предела, о чем красноречиво свидетельствует его название «Краткий очерк». К этим изданиям Южно-Уральского книжного издательства можно приплюсовать еще два буклета, напечатанные в местной типографии. Вот и вся историко-краеведческая литература о Троицке.
В отличие от этих изданий, вышедших в специальных плановых сериях, книга, которую вы держите в руках, не имеет запрограммированной направленности. Она очертит значительный круг вопросов, охватит сравнительно большой отрезок времени (1743—1913 годы), то есть, с первых дней основания Троицка до начала первой мировой войны.
Изложение разделов книги построено на тематической основе, без учета хронологической последовательности. Отвечая на те или иные вопросы из жизни дореволюционного Троицка, книга не претендует на всеобъемлющие, исчерпывающие ответы. В ней перемежаются целые страницы летописи с фрагментами некоторых памятных событий, с лаконичным описанием каких-то интересных явлений, отдельных эпизодов.
Значительное место отведено внешнему облику города. И это совсем не случайно, так как во многих центральных и региональных газетах и журналах Троицк называют музеем под открытым небом. К примеру, в одной из публикаций, посвященных нашему городу, в столичном еженедельнике «Неделя» есть такие строки: «Троицк — уникальный город... город-сокровище. Здесь представлены все эпохи русской архитектуры, и, надо сказать, лучшие образцы каждой из эпох. Возникший на гребне исторических событий у истоков истории российского государства (город такого типа, как Троицк, был задуман Петром I), он был построен как город-образец. Кроме замечательной планировки, (кстати, Троицк послужил первым в России городом, по которому был составлен типовой проект постройки городов) деревянной архитектуры, каменной, деревянной резьбы, решеток, здесь замечательная классика, прекрасный модерн (стиль XIX века), причем не провинциальные, а профессиональные, с местными особенностями, в лучших традициях выполнены готика, барокко... Искусству, с которым построены эти здания, приходится только удивляться. Все это вместе представляет уникальный архитектурный ансамбль старинного города».
Поскольку в свое время Троицк был административным центром уезда и Третьего отдела Оренбургского казачьего войска, то в книге нашли отражение отдельные моменты из жизни окрестных станиц и хуторов, а также поселений более раннего периода: засечных крепостей и редутов.
По мере возможности некоторые из материалов сопровождают иллюстрации: фоторепродукции почтовых открыток дореволюционных видов Троицка, фотоснимки, фотокопии. В основу положены архивные документы, выдержки из исторической и мемуарной литературы, из дореволюционных Троицких газет «Зауралье», «Степь». Широко использованы воспоминания старожилов, личные авторские наблюдения и поиски.
Надо полагать, что книга эта в какой-то степени окажет помощь тем, кто изучает историю родного края, что она может явиться первоначальной информацией для краеведов, к поиску более глубоких, более обоснованных краеведческих тем.

 


У истоков зарождения

В предрассвете лета 1743 года, на высоком левобережье реки Уй, в переводе на русский язык означающей Дума-река, остановился лагерем экспедиционный отряд драгун под командованием бригадного генерала И. И. Неплюева. По душе пришлась округа стоянки отряда наместнику царя в Оренбургском крае Неплюеву, занятому в то время «устройством крепостей и редутов на Уйской укрепленной линии». Да могло ли быть иначе, коли во все стороны, куда ни кинь взор, от развилки рек Уя и Увельки до самого горизонта простирались в весенней голубизне «...земли, к пахоте способные, сенные покосы, рыбные озера, леса..., что к довольству и жительству людскому на всегдашнее время потребно». 
Не только благодать природная этого места, не только предполагаемое изобилие «провианта, фуража и дров» послужили поводом к тому, что И. И. Неплюев примет решение именно здесь заложить «крепость познатнее». Решение это созрело, очевидно, потому, что испокон веков в междуречье Уя и Увельки пересекались пути и тропы, проложенные торговыми караванами купцов Средней Азии, Востока и Севера.
Напрочь отвергая идею «огня и меча», которой руководствовались в колониальной политике его предшественники И. К. Кирилов и В. Н. Татищев, Иван Иванович Неплюев, осуществляя завет своего учителя Петра Великого, мечтавшего «отворить врата в полуденную Азию», отдаст предпочтение не воинской силе, а мирным торговым связям с «ордынцами».
В этом решении как нельзя лучше характеризуется облик И. И. Неплюева, убежденного сторонника реформ Петра I, как одного из талантливейших российских дипломатов, прошедшего до этого большую школу дипломатии, будучи резидентом в Константинополе, членом коллегии иностранных дел и т. д.
Являясь основателем укрепленных линий в нашем крае и 70 крепостей, в предзакатную пору своей жизни в одном из мемуарных изданий И. И. Неплюев напишет: «Устроя крепости и редуты, снабдив гарнизоны, за полезное признал и на Уйской линии построить одну крепость познатнее для того, что к той крепости прилегают киргизцы Средней Орды». А орда эта, как свидетельствует история, была не в пример богаче других киргиз-кайсацких жузов (орд). Именно на этом и строилась предусмотрительность и дальновидность политики И. И. Неплюева. Этому будет обязано в дальнейшем процветание меновой и ярмарочной торговли в Троицке.
Что касается собственно самой Ново-Троицкой крепости (таково ее первоначальное название), то она была построена по всем тогдашним правилам фортификации долговременных оборонительных сооружений. И по описанию одного из самых первых исследователей нашего края — выдающегося путешественника, географа, зоолога, ботаника, этнографа, геолога П. С. Палласа, посетившего крепость летом 1770 года, она была «довольно пространна... четырехугольная, укреплена деревянной стеною, по углам имеет разкаты и развалины (т. е. бастионы и равелины), а по фланкам (продольные стены) четыре башни. Сверх же того снабжена довольно артиллериею, рвом и рогатками».
Судя по дошедшим до наших дней архивным материалам и воспоминаниям очевидцев при зарождении крепости, первыми ее строениями были: канцелярская палата, провиантский амбар, цейхгауз, артиллерийский двор, гауптвахта, пороховой погреб, гарнизонные казармы, дом главнокомандующего (коменданта крепости) и несколько «изрядных» офицерских домов.
«В прочем,— по заверению П. С. Палласа,— кроме сих и дому таможенного директора и нескольких нововыстроенных купеческих домов, нет больше хороших жильев, все ж сии домы и прочие выстроены правиль­ными улицами, коих названия по углам на черных досках означены».
В трудах другого известного путешественника и естествоиспытателя шведа Иоганна Фалька есть строки о том. что в Троицкой крепости в 1771 году имелось «317 дворов и кромя гарнизона, состоявшего из драгун и казаков, 869 душ мужского и 815 женского пола». Все эти «дворы» и «души» располагались за крепостными стенами, ограничивающими квадрат территории в «две версты, триста девяносто сажен» между современными улицами Пионерской, им. Климова, Красногвардейской и им. Ленина.
В описаниях П. Палласа, И. Фалька и других исследователей и, в частности, сочинениях первого историка и географа Оренбургского края П. И. Рычкова заглавное место среди достопримечательностей крепости отводилось Свято-Троицкому собору.
Свято-Троицкий собор, или как его еще называли в просторечии Уйский или Старый собор, если принять во внимание первоначальное деревянное здание этого храма, то он является ровесником города, одним из немногих оставшихся свидетелей его зарождения.
Примечателен в этом отношении и тот факт, что как основателем Троицка, так и Свято-Троицкого собора был один и тот же человек — И. И. Неплюев. Это он в день большого праздника, посвященного сошествию Святого Духа на апостолов в 50-й день после Пасхи, в так называемый Троицын день нарек в 1743 году наш город в честь Святой живоначальной Троицы.
А спустя 11 лет, уже будучи оренбургским губернатором, тайный советник И. И. Неплюев, по заверению одного из современников, очевидцев пугачевского восстания А. Е. Поспелова, занятый в январе 1754 года обозрением вновь построенных его стараниями крепостей, посетит Троицк, где учредит городскую канцелярию и примет участие в «заложении великолепной каменной церкви».
В том, что в закладке этого храма участвовал лично И. И. Неплюев, кроется богатый смысл. Этим актом он как бы утверждал, что идея Петра I «открыть врата в полуденную Азию» им осуществлена, так как Троицкая крепость поистине стала «ключом к вратам азиатским».
А разве не глубоко символично и то, что в основу сооружения этого храма был положен проект прославленного, всемирно известного архитектора Доминико Трезини. Это его гению принадлежат такие чудеса архитектуры в Петербурге, как здания «12 коллегии» (ныне университет), Александро-Невской лавры и т. д.
Это он, будучи с 1713 по 1734 годы главным архитектором Петербурга, создаст одно из лучших зданий Петровской эпохи — собор Петропавловской крепости.
Грандиозная колокольня собора и ее знаменитый шпиль олицетворяли победу дерзновенной мысли Петра I, победу его смелой задумки «прорубить окно в Европу». И вот как бы в знак осуществления другой мечты Петра I об открытии врат в полуденную Азию явилось сооружение в порубежном Троицке Свято-Троицкого собора, увенчанного сравнительно высокой колокольней и устремленным в ввысь шпилем.
Этот шпиль и завершающий его позлащенный крест долгие годы были не только доминантой города, но и своеобразным маяком в безбрежной степи, видимым за многие десятки верст, долгожданным завершающим ориентиром для караван-башей, ведущих на Меновой двор Троицка караваны из Индии, Китая, из ханств и эмиратов Средней Азии.
Поскольку Свято-Троицкий собор проектировался на основе идей прославленного зодчего Доминико Трезини, то вполне понятен тот факт, что первоначально он представлял собой пятиглавый храм в стиле раннего (так называемого Петровского) барокко. Впоследствии храм достраивался, реставрировался, видоизменялся, оставаясь при этом всегда первоглавенствующим соборным храмом, самым популярным у троичан среди других одиннадцати православных храмов, имевшихся в Троицке (в дореволюционные годы).
Свято-Троицкий собор поражал своим великолепием не только троичан, но и видавших виды гостей города. Вот как, к примеру, расскажет в одном из августовских номеров 1876 года «Оренбургских губернских ведомостей» священник Николай Штомин: «В соборе все настолько прекрасно, изящно и драгоценно, что он не только равняется некоторым кафедральным соборам России, но и далеко превосходит оба собора, вместе взятых, своего губернского города... Своды и стены собора украшены масляной краской, внутри четыре массивные колонны под мрамор легкого оттенка. Посредине возвышается посеребренная люстра, по колоннам и стенам размещены богатые киоты с иконами, по большей части в серебряных вызлощенных ризах...». Каждому, кто входил внутрь этого храма, по воспоминаниям старожилов, бросался в глаза пятиярусный, как бы облитый золотом иконостас в алтаре с иконами талантливых богомазов. Огромную ценность собора представляли имевшиеся в нем украшенные драгоценными камнями чаши для причащения, дарохранительницы, кадила, кресты, ризы с икон, украшения обложек священных книг, содержащие золото и серебро... Эти драгоценности Свято-Троицкого собора, как и других троицких церквей, в голодном 1921 году были изъяты и обращены в фонд приобретения продовольствия и семенного зерна для посевов в 1922 году.
Безусловной достопримечательностью Свято-Троицкого собора был его главный колокол, весящий более 260 пудов. Ну, а что касается самого собора, как ровесника города, как свидетеля событий «веков и лет минувших», то на его памяти, если можно так сказать, масса ярких и радостных картин былого времени и, пожалуй, не меньше эпизодов трагических и горьких отметин.
Словом, все, что происходило в Троицке, что заполняло жизнь троичан многих поколений, не миновало этого свидетеля истории города, этого хранителя памяти старины глубокой. Буквально у стен собора пролегал караванный путь, а несколько поодаль велись знаменитые меновые торжища. Река Уй, в воды которой смотрится собор, была в свое время рубежом государства российского...
Не простым созерцателем, а самым что ни на есть прямым участником Крестьянской войны оказался собор в мае 1774 года. Ядра пугачевских пушек оставили тогда на нем свой след. Серьезные многолетние исследования столичных историков дают основание верить в то, что в этом соборе был крещен Иван Крылов сын Андреев, ставший затем великим русским баснописцем.
Жизнь есть жизнь, и ее суровые повороты за минувшие два с половиной века не обошли стороной и Свято-Троицкий собор. К примеру, на его долю выпадали пожары в 1842 и в 1947 годах. В 1829 году случилось попадание в здание этого храма шаровой молнии. Но, пожалуй, больше всего тяжелых испытаний перенес собор Святой Троицы в последние десятилетия. А причины их — варварское отношение к нему тех, на чьем попечении собор находился.
И все же, несмотря ни на что, собор, ровесник города, объявленный Всероссийским памятником истории, израненный, поруганный, возвышается как и сотни лет тому назад на левобережье реки Уй, дожив, наконец-то, до долгожданной поры своего возрождения.

 


Ровесники Троицкой крепости


1743 году, одновременно с Троицкой, было начато строительство и других крепостей Уйской укрепленной пограничной линии. Эта линия начиналась на реке Яик (Урал) от Верхне-Яицкой крепости (ныне г. Верхне-уральск) и заканчивалась на реке Тобол крепостью Звериноголовской. Уйская укрепленная линия имела девять крепостей и столько же редутов. Делилась линия на две дистанции: Верхне-Уйскую и Нижне-Уйскую. В первую дистанцию, Верхне-Уйскую, входило 8 укреплений. Это крепости Верхне-Яицкая, Углы-Карагайская, Петропавловская, Степная, а также редуты Свияжский, Ерзединский, Подгорный и Санар-ский. В ведомства Нижне-Уйской дистанции входило 10 укрепленных мест: крепости Троицкая (головная), Каракульская, Крутоярская, Усть-Уйская, Звериноголовская; редуты Ключевский, Березовский, Луговой, Кочер-дыкский и Озерный.
Все эти крепости и редуты на протяжении 753 верст располагались по левобережью реки Уй, фарватер которого с 1743 года стал, да и остается по сей день границей между Россией и Казахстаном.
Исключение из всех укрепленных поселений составляла крепость Степная, которая, как ударный кулак, направленный в Ордынскую степь, захватывала обширный правобережный участок, отодвигая на юг земельные владения кочевых киргиз-кайсаков Среднего жуза (орды). В остальном же крепость Степная мало чем отличалась от других соседних крепостей. Она имела те же фортификационные сооружения, как то: вал, ров, заплот, рогатки, надолбы, бастионы, проезжие ворота и т. д. В цитадели, то есть в самой крепости, как и положено, располагались провиантский амбар, пороховой погребок, здесь же была возведена церковь, а также размещались различные постройки для гарнизона и для жилья линейцев, несущих сторожевую службу. Поскольку крепость была устроена на левом «ордынском» берегу с целью предосторожности форштадт (предместье, жилая слобода) располагался в двух верстах от крепости. В первое десятилетие, когда крепость еще имела оборонительное значение, строительство всего нового в цитадели не могло выходить за пределы рва и вала, зато форштадт рос и ширился вольготно по равнинному степному левобережью реки Уй и уже к 1748 году, когда все укрепления линии попадают под начало первого войскового атамана Оренбургского казачьего войска Василия Могутова, крепость Степная становится станицей и в ее форштадте насчитывается уже не один десяток казачьих семей.
Но все же, несмотря на быстрый рост населения форштадта, он как был, так и оставался лишь слободой и не более. И совсем не случайно вместо деревянной церквушки, что была заложена в 1743 году, то есть при основании крепости, строительство нового каменного храма во имя Архистратига-Архангела Михаила было начато не в форштадте, а в крепости. По словам местного краеведа, учителя средней Степнинской школы Василия Григорьевича Плаксина, строительство этой церкви велось на протяжении 10—12 лет, велось, как говорится, всем миром, на деньги прихожан и было завершено в 1815 году.
Спустя два-три десятка лет оба станичных поселения, Крепость и Форштадт, нежданно-негаданно станут самыми многолюдными селениями во всей округе, слава о которых разнеслась не только по Российской империи, но и перешагнула ее рубежи. Сюда, в станицу Степную стал стекаться люд со всего белого света. Даже сегодня, когда село Степное является центральной усадьбой крупного совхоза, в нем проживает около 2 тысяч человек, а в 60 годах прошлого столетия численность населения здесь доходила до 5 тысяч.
Объясняется это тем, что в ту пору междуречье Уя, Увельки и Миасса стало своеобразным Российским Клондайком. Открытые здесь богатейшие золотоносные месторождения породили «золотую лихорадку».. На береговые отмели рек, речушек, ручьев, в горные отроги, в лесные урочища Троицкого уезда ринулись сотни так называемых старателей, с лопатами и кирками, начали рыть землю в поисках золотых самородков, или мыть самодельными лотками речной песок в надежде найти золотые россыпи.
Естественно, что золотая лихорадка подняла массу всевозможных искателей приключений, авантюристов, пройдох, жуликов всех мастей и, как магнитом, притянула всю эту разношерстную массу в Зауральские степи.
В окрестностях станицы Степной, как грибы после дождя, возникали золотые прииски, большие и малые, среди которых особой славой пользовались те, что принадлежали Потаповым, Цветковым, Подвинцевым и другим хозяевам золотодобытчиков. Успешнее всего шли дела у владельцев прииска, принадлежавшего торговому дому наследников Поклевского-Козелл. Не случайно их прииск носил название «Бурный».
О том, насколько возрос в глазах властей и общественности престиж еще вчера тихой казачьей станицы, свидетельствует тот факт, что здесь было открыто почтово-телефонное отделение, училище. И даже в начале нынешнего века, когда заметно спал золотой ажиотаж, в станице Степной все еще проживало 3210 человек.
Среди страниц летописи этого села, страница золотой лихорадки, пожалуй, самая заметная, так как до этого, краткого, как вспышка молнии, периода, так и после, каких-то особых событий найти трудно. Конечно, если не брать во внимание еще более мимолетное событие, произошедшее в один из весенних дней 1774 года, когда крепость Степная без особых усилий была взята войсками Емельяна Пугачева, которые ускоренным маршем шли на штурм Троицкой крепости.
А вообще-то станичники жили обычной, испокон веков устоявшейся жизнью, хлеборобствовали, растили скот, сдавали в аренду излишки земельных наделов иногородним мужикам, сочетая это с выполнением обязанностей, с участием в мирных учебных лагерных сборах и в ратных походах Оренбургского казачьего войска, где приходилось проливать кровь станичникам за веру, царя и отечество.
Наш рассказ о ровеснике Троицкой — селе Степное будет неполным, если не коснуться интереснейших и свежих событий, которые проходили в недавние дни в окрестностях этого села. Речь идет о работе летней археологической экспедиции, об открытиях мирового значения.
Раскопки курганов по берегам реки Уй свидетельствуют о том, что те, кто населял речную долину около трех с половиной тысяч лет назад, владели основами металлургии, умело выплавляли из бронзы ножи, кинжалы, наконечники для стрел и копий и т. д. В совершенстве владели наши пращуры гончарным ремеслом, ткачеством, умело превращали камень в нужные изделия и бытовые предметы, изготовляли из золота всевозможные украшения.
Живя на грани каменного и медного веков, древние предшественники наших степнинцев обосновались на берегу Уя не случайно. Для них река была своеобразной дорогой, соединяющей Урал с Сибирью. А рядом в недалеких каменоломнях Таш-Казгана имелась в изобилии медная руда. Здесь были леса и боры — сырье для плавильных печей. Простор же степных пастбищ и пойма с заливными лугами позволяли содержать несметные табуны и отары скота.
Ведя раскопки многочисленных курганов, что разбросаны у села Степное, ученые-археологи в одном из древних погребений обнаружили наряду с бронзовым кинжалом и другим оружием бронзовые и золотые украшения, свидетельствующие о том, что здесь было захоронение воина-женщины. Это наглядно подтвердило высказывания древнегреческого историка Геродота, который в своем труде «История», созданном до нашей эры, рассказывал о походах и греко-персидских войнах, и, упоминая о зауральских степях, описывал женщин-воительниц, так называемых амазонок.
О значении археологических исследований в долине реки Уй, в окрестностях села Степное красноречиво говорит хотя бы такой факт. Совсем недавно в Степном побывали французские кинодокументалисты, где вели съемку фильма о работе и находках Степнинской археологической экспедиции.
Все, что найдено археологами, каждый нож, наконечник, копье, все это, несомненно, прольет дополнительный свет на доисторические времена, на жизнь и быт первопоселенцев Южного Урала.

 


Яркая страница летописи


Крестьянская война 1773-1775 годов, под предводительством Е. И. Пугачева.

Пройдут год, десятилетия, века – на смену им придут новые тысячелетия, но никогда, ни коем образом не окажется вычеркнутым из истории нашего отечества такое яркое событие, каким была Крестьянская война 1773-1775 годов, под предводительством Е. И. Пугачева.

Одна из самых знаменательных и трагических страниц летописи нашего города непосредственно связана с Пугачевским восстанием. С блистательной победой и крупным поражением войск Емельяна Пугачева у стен Троицкой крепости.

Как могло случиться, что имя легендарного крестьянского вождя оказалось забытым теми, кто занимался в свое время увековечиванием дел выдающихся людей, кто присваивал их имена улицам, скверам, площадям города Троицка.

То, что до революции 1917 года никому и в голову не могла прийти мысль об увековечивании памяти Емельяна Пугачева, вполне понятно и объяснимо. Ведь еще в бытность царствования Екатерины II было сделано все, чтобы не только имя «государственного злодея, разбойника и самозванца Емельки», но и все, что было связано с ним и с его «бунтарской шайкой» было вытравлено, предано забвению навсегда. Разве не об этом свидетельствует тот факт, что станица Зимовейская, в которой родился Е. И. Пугачев, была высочайшим указом императрицы переименована в Тотвинскую. Дом Пугачева в этой станице сожгли, пепел развеяли по ветру, пожарище посыпали солью и окопали рвом для «оставления на вечные времена без поселения, яко оскверненное злодейским жительством».

Чтобы предать «забвению и глубокому молчанию», стереть в памяти народной воспоминание об этом восстании река Яик была переименована в реку Урал. Яицкий городок в Уральск, Яицкое казацкое войско - в Уральское. Такая же участь постигла и сопредельную с нашей Уйской укрепленной линией Верхне-Яицкую.

Оттого-то и не мудрено, что имя Пугачева связывалось с нашим городом лишь в том случае, когда речь заходила о Свято-Троицком соборе (старом Уйском). Да о возвышенном правобережье реки Уй, о так называемой Пугачевской горе.

Непонятно другое, как о Крестьянской войне Пугачева запамятовали первые совдеповцы Троицка, если другая Крестьянская война (1670—71), свершившаяся за сотню лет до Пугачевского восстания оказалось заслуживающей внимания наших земляков. Именем Степана Разина назовут не только одну из центральных улиц города (бывший Николаевский переулок), но и нарекут революционное боевое соединение красных казаков -полком имени Степана Разина.

То, что С. Т. Разин и его храброе воинство не имело никакого отношения к нашим местам, что вели они свои битвы на Дону и Поволжье, очевидно, не было принято во внимание красными комиссарами по той простой причине, что Донской казак Стенька Разин был на слуху оренбургских казаков, так как они пели о нем песни в хмельном застолье, а некоторым даже приходилось видеть мелодраму бродячих артистов, где кульминационным моментом был решительный акт атамана - бросающего за борт челна полоненную красавицу княжну.

А вот о другом донском казаке Емельяне Пугачеве, размах бунтарских дел которого был несравненно шире, который брал штурмом Троицкую крепость, наши земляки - красные казаки, очевидно, не знали даже и понаслышке. Но как бы там ни было, а факт есть факт и, в отличие от других уральских городов, в нашем Троицке как не было, так и до сих пор нет улицы, носящей имя Е. И. Пугачева.

Нет, а зря. Потому что, как из песни нельзя слово выкинуть, так и из исторической летописи нельзя вырвать страницу, взаимоувязывающую ратный путь Емельяна Пугачева с нашим городом.

Для того, чтобы более конкретно обрисовать Троицкий этап Крестьянской войны под предводительством Пугачева, вкратце остановимся на некоторых предшествующих моментах. Прежде всего заметим такую деталь, что начинал свой поход борец «за казацкие вольности», «заступник крестьянства и работного люда» в сентябре 1773 года, имея всего-навсего отряд из 80 казаков-единомышленников.

Уже тогда в первом своем манифесте провозгласив себя царем Петром III , внуком Петра I , Емельян Пугачев заявил: «Я - ваш законный император. Жена моя увлеклась в сторону дворян, и я поклялся... истребить их всех до единого. Они склонили ее, чтобы всех вас им отдать в рабство, но я этому воспротивился и они вознегодовали на меня, подослали убийц, но бог спас меня...» Завершался манифест заверением, что в результате победы он пожалует казаков, а также калмыков и татар «...рякою - с вершины и до устья - землею и травами и денежным жалованьем, и свинцом и порохом и хлебным провиантом и вечною вольностью. Я, великий государь ампиратор, жалую вас. Петр Федорович. 1773 году сентября 17».


Слух об «избавителе-царе», «о добром царе-батюшке» оказался детонатором взрыва народных масс, поднявшихся на борьбу против угнетателей-крепостников. И уже через каких-нибудь полмесяца со дня обнародования манифеста 2500 повстанцев, вооруженных 20 пушками, имея оружие и боеприпасы, захватив ряд редутов и крепостей блокировали губернский центр и крепость Оренбург.

Вот как это событие трактуют исторические строки: «Более месяца самозванец находился в пределах губернии, а в Оренбурге ничего не подозревали. 21 сентября прискакал в Оренбург казак с известием, что Илецкий городок занят самозванцем и что население встретило его с хлебом-солью. Губернатор Рейнсдорп отнесся к известию очень легкомысленно и, не приняв никаких мер, 22 сентября спокойно устроил у себя бал по случаю коронации императрицы. Бал был в полном разгаре; общество веселилось, не подозревая об угрожающей ему близкой опасности и предстоящих лишениях. Среди бала был получен рапорт коменданта Татищевой крепости и начальника Нижне-Яицкой дистанции полковника Елагина, доносившего о занятии Пугачевым Илецкого городка...».

А когда повстанцы подошли вплотную к Оренбургу, то оказалось, что это не такая уж грозная крепость, как считали ее в Петербурге. Если судить по отчетам в Питер, то крепость была построена по всем правилам фортификации. Она имела 70 орудий разного калибра, была укреплена бастионами и полубастионами. Но оказывается за 11 лет «стараний» инженерных генерал-майоров Этингера и Дирнсена в камень одеты были только три бастиона из десяти.

Не представляли особой прочности и другие оборонительные сооружения. К примеру, ров, окружающий город, был настолько завален глиной и землей, что в некоторых местах туземцы переезжали его на телегах, в других - верхами, и только там нельзя было пробраться в город, где ко рву примыкала каменная стена.

Без малого шесть месяцев продолжалась осада Оренбурга, что позволило правительственным войскам скон­центрировать силы. Это был один из крупных промахов Пугачева, это наглядный образец того, что все его войско было стихийной малоорганизованной массой не обученных боевому искусству людей. Долгое стояние повстанцев под Оренбургом было для императрицы Екатерины II подарком судьбы, недаром же она писала в одном из своих писем: «В несчастьи сем можно почесть за счастье, что они, канальи, привязались два месяца целые к Оренбургу, а не далее куда пошли».

По всей вероятности Пугачев и его «походные полковники» не учитывали то обстоятельство, что в движении, в боевом походе их сила. Только двигаясь вперед, захватывая все новые и новые территории повстанцы множили тем самым свои ряды, приобретали бы новых последователей. Каждый даже малый успех в ратном походе с быстротой молнии долетал до самых дальних краев. Ко всему этому на умонастроения людей действовали указы и манифесты Пугачева начинавшиеся словами: «Божиею милостью, мы Петр третий, император и самодержавец Всероссийский и прочая, и прочая и прочая...». В этих манифестах и указах Пугачев «жаловал землями, водами, лесами, рыбными ловлями... верой... и всем тем, что вы желаете во всю жизнь вашу» яицких казаков, башкир, калмыков, мещеряков и всех других, кто становился его сторонниками.

Тех же, кто переходил под знамена Пугачева, было очень и очень много. Недаром же в разговоре с одним из перебежчиков Перфильевым Пугачев сказал: «Народу у меня, как песку. А дай сроку, будет время и к ним в Петербург заберемся - моих рук не минуют. Я знаю, что вся чернь меня везде с радостью примет, лишь только услышит».

Именно это высказывание Пугачева подтвердит в своих выводах А. С. Пушкин в своем известном произведении «История пугачевского бунта», где прямо сказано: «Весь черный народ был за Пугачева, однако дворянство было открытым образом на стороне правительства». Но поскольку количество не всегда переходит в качество, потому-то и получилось так, что огромное скопление повстанцев под осажденным Оренбургом (а их к концу декабря насчитывалось 25 тысяч и у них было на вооружении 86 пушек) не принесло желаемых результатов.

Если под Оренбургом, где концентрировались основные силы повстанцев, дела шли без особых успехов, то на огромной территории Урала и Поволжья вспыхивали все новые и новые очаги народного восстания. Из раз­гневанной и плохо организованной массы «злодеев и бунтарей» выдвигались талантливые самородки-воена­чальники, такие как руководитель восстания башкир Салават Юлаев, как «главный атаман и походный полковник Иван Белобородое» или так называемый «фельдмаршал» Чика-Зарубин и другие сподвижники Пугачева.

Поздней осенью 1773 года и в начале зимы 1774 в руках повстанцев находилась огромная территория, охватывающая Башкирию, Поволжье, Горно-заводской Урал (Кунгур, Красноуфимск, Екатеринбург, Ижевск, Воткинск, Касли, Сатку и т. д.) В эту же пору на сторону восставших перешли казачьи крепости Уйская, Коелгинская, Кичигинская, Еткульская, слободы Верхняя и Нижне-Увельская, Теченская, Чумляцкая. Повстанцами отряда походного атамана Григория Туманова была занята Челябинская крепость.

Таким образом, Троицкая крепость находилась как бы в окружении бурлящего пламени. Не случайно поэтому начальник Уйской укрепленной линии, комендант Троицкой крепости, бригадир де Фейервар просит Сибирского губернатора Д. И. Чичерина о посылке боевого подкрепления. 18 октября 1773 года де Фейервар будет докладывать президенту Военной коллегии графу Чернышеву о том, что «Возмущение в здешнем краю так опасно, что я не могу преминуть Ваше сиятельство об этом уведомить». Об этом же он бил тревогу и обращаясь в сенат.

Повстанцы находили самую активную поддержку среди работного люда и мастеровых железоделательных, медеплавильных и других заводов, которые обеспечивали их пушками, ядрами, вооружением, порохом. Рабочие казенных заводов и крепостные крестьяне самочинно арестовывали городских смотрителей, расправлялись с помещиками. Этому способствовали воззвания и указы «Императора Петра III ». В одном из них, например, провозглашалось: «Повелеваем сим нашим именинным указом: кои прежде были дворяне в своих поместиях и вотчинах, оных супротивников нашей власти и возмутителей империи и разорителей крестьян ловить, казнить и вешать, и поступать равным образом так, как они, не имея себе христианства, чинили с вами крестьянами. По истреблении которых противников и злодеев-дворян всякий может восчувствовать тишину и спокойную жизнь».

Небезынтересно в этой связи и обращение походного атамана Григория Туманова к жителям Челябинской крепости: «Говорю я вам, всему свету известно, сколько во изнурение приведена Россия. От кого же? Вам самим-то не безызвестно: дворянство обладает крестьянами, но хотя в законе божьем и написано, чтоб они крестьян также содержали, как и детей, но они не только за работника, но хуже почитали полян своих, с которыми гоняли за зайцами. Компанейщики завели премножество заводов и так крестьян утрудили, что и в ссылках такого никогда не бывало, да и нет».

Одним словом настрой, как повстанцев, так и населения был боевой, решительный, но вся эта сила, не собранная в монолит, не имела целеустремленности. Затяжная осада Оренбурга обернулась тем, что правительственные войска качали вести удачные операции против пугачевцев. Твердым орешком для повстанцев оказалась и Яицкая крепость. Заняв 30 декабря 1773 года Яицкий городок, пугачевцы не смогли одолеть саму крепость. Пугачев прибыл лично сюда для руководства боевыми действиями и пытался произвести подкоп и взрыв крепости. Но безуспешно.

Во второй половине марта 1774 года правительственные войска под командованием генерал-майора, князя П. М. Голицина заняли самый важный стратегический пункт повстанцев - Татищеву крепость. В сражении под этой крепостью Пугачев понес большие потери, оставшись без единой пушки он вынужден был оставить и Бердскую слободу. Таким образом, осада с Оренбурга была снята. В это же время, несмотря на героическое сопротивление армии фельдмаршала Ивана Зарубина-Чики, регулярные части под командованием царского полковника Михельсона нанесли сокрушительный удар «фельдмаршалу» и освободили от блокады Уфу.

После этих крупных поражений Е. И. Пугачев вынужден был отступить на Яик. Он отобрал 5 тысяч верховых казаков, а остальным пешим солдатам, крестьянам, заводским людям и другим повстанцам разрешил уйти кто куда хочет, чтобы не замедлялся марш войска. Однако князь Голицын стремился окружить пугачевцев, преградить им путь к реке Яик. Поэтому Пугачев был вынужден повернуть к Башкирии и с боями двигаться в Каргалу, потом в Сакмару с тем расчетом, чтобы здесь переждать до весеннего тепла.

К 1 апреля в Сакмарском городке были сосредоточены все оставшиеся силы пугачевцев. Здесь же присоединились к ним отряды башкир под предводительством Кинзи Арсланова. Но Голицин был непреклонен. Он вскоре вновь наносит сокрушительный удар Пугачеву подле Сакмарского городка. В плену оказываются такие надежные помощники Емельяна Пугачева как М. Ши-гаев, И. Почиталин, Г. Падуров, А. Соколов-Хлопуша.

16 апреля генерал Мансуров заставил сдаться казаков, осаждавших Яицкую крепость. Пугачев с отрядом в 500 человек от Сакмарской крепости двинулся вглубь Башкирии. Восстание терпело серьезные поражения. Но оно не было подавлено. Пока существовало ядро восстания во главе с Е. И. Пугачевым, общее негодование против крепостничества на Урале, в Зауралье, на Волге и в Поволжье выливалось в вооруженную борьбу и обеспечивало непрерывное пополнение армии Пугачева.

Отступая в глубь Башкирских кантонов, Е. И. Пугачев поднимал новые массы крестьян, рабочих Вознесенского, Авзяно-Петровского и Белорецкого заводов, казаков, жителей башкирских поселений, черемисов. И как позднее отметит А. С. Пушкин: «Возмущение переходило от одной деревни к другой, от провинции - к провинции».

Указы Пугачева о наборе вооруженных людей, о присылке фуража и хлеба находили живой отклик в башкирских селениях и на заводах. К Белорецкому заводу, где остановился со своей армией Пугачев, стекались остатки разбитых отрядов, рабочие люди, калмыки. Оправившись от былых потрясений, обретя новые силы,- Пугачев смел заградительные соединения войска князя Голицина и всей мощью бросился на штурм крепостей и редутов.

Без особых усилий, под стремительным натиском пугачевцев падали одна за другой крепости. 5 мая неудержимая лавина пугачевцев вышла на подступы к Магнитной крепости, где к ним присоединился отряд из 700 человек, приведенный И. Белобородовым с Саткинского завода. Сюда же стеклись башкирские повстанческие отряды. Для бойцов этих отрядов главным стимулом был тот факт, что «бачка Петр» был справедливым царем, что он обещал жаловать их землей и волей. А то, что о нем ходила молва, как о самозванце, по мнению Салавата Юлаева башкир особо не волновало: «Является ли Пугач царем или нет - это нас не интересует. Пугач против русских чиновников, генералов и бояр, для нас этого достаточно».

6 мая завязался упорный бой за овладение Магнитной крепостью. Здесь, как видно из некоторых исторических источников, Пугачев был ранен в левую руку. Однако, это только ожесточило ярость нападавших и крепость пала к их ногам. Двухдневный привал в Магнитной, прием подкрепления отрядов, руководимых атаманами А. Овчинниковым и А. Перфильевым, войска Пугачева, обойдя стороной Верхне-Яицкую крепость, всей своей 12-тысячной армадой, сметая с пути незначительные преграды: форпосты, засеки, редуты, покорив огнем и мечом крепости Петропавловскую и Степную, ринулись к Подгорненскому и Санарскому редутам, чтобы, не сбавляя наступательного темпа, приступить к штурму головного укрепления Нижке-Уйской дистанции -Троицкой крепости.

19 мая (по другим источникам 20 мая) войска Пугачева по линейной дороге подошли к Троицкой крепости с юго-западной стороны и рассредоточились там, где сейчас располагается пос. Южный, дизельный завод. Головной отряд наступающих, в котором находился сам Пугачев занял исходные рубежи на возвышенном правобережьи реки Уй при слиянии ее с р. Увелькой. Здесь на взгорке, впоследствии названном Пугачевской горой, обосновался сам Емельян Иванович. Поскольку он страдал от незажившей раны, то командование штурма Троицкой крепости возлагалось на главного походного атамана И. Н. Белобородова.

В те минуты, когда многотысячная армия Пугачева сгруппировалась полукольцом возле фортификационных укреплений крепости, гарнизонное начальство усиленно молилось в Свято-Троицком соборе, прося бога об «избавлении от супостата и злодея Емельки». Зная о молебне от побывавших в крепости лазутчиков, пугачевцы первым делом ударили изо всех своих пушек, мортир и фузей по святому храму. Короткая артподготовка была как бы сигналом к решительному штурму.

И вот уже в распахнутые настеж крепостные ворота хлынула неудержимая лавина атакующих. Крепость в руках повстанцев. По мнению одного из современников Пугачевского восстания А. Поспелова, «Легкое взятие этой крепости самозванцем очевидно объясняется тем, что Троицкая крепость имела слишком обширные укрепления, сравнительно с численностью стоявшего в ней гарнизона, которым нельзя было занять всю линию укреплений».

Так это или нет, но факт остается фактом. Крепость пала, повстанцы хозяйничают в ней. Одни пополняют свои запасы трофейным порохом, ядрами, ружьями. Другие ведут суд скорый и правый над захваченными офицерами. В числе первых на виселице оказался комендант крепости де Фейервар, его подручные, его семейство. Не миновала эта же участь и некоторых из Троицких дворян.

Не обошли стороной пугачевцы и Свято-Троицкий собор. Они не ограничились лишь его обстрелом, а грубо надругались над храмом. Об этом свидетельствует сообщение Тобольскому епископу, в котором говорилось, что повстанцы: «...простреливали в алтаре оконце и двери и ядра летели со всех сторон по алтарю через престол». И то, что ворвались они в собор «с обнаженными и уже окровавленными саблями и копьями и прочим огненным оружием, и сами, будучи все окровавленные, вошли царскими вратами в алтарь, изгнав из него от престола протопопа и священников... Оный храм совсем разграбили, священные сосуды, евангелие и серебряные, позолоченные кресты, дорогие ризы и прочие все священнические одежды утащили... Вино церковное выпито и пролито, елей со святой водой разлиты по полу».

Основательно почистили победители не только пороховой погреб и артиллерийский цейхгауз, но подчистую замели все, что было в провиантском складе, в винном погребе, в лавках частных торговцев, в домах гарнизонной знати. И все, что захвачено, найдено, доставлялось к месту привала пугачевцев, туда, где обосновался головной отряд и сам предводитель войска Е. И. Пугачев. Там до поздней ночи шло разгульное пиршество победителей, которые не знали, не ведали, что это был пир обреченных.

Коротка весенняя ночь. Потому-то не успели как следует одуматься от хмельного загула пугачевцы - как нежданно, негаданно пришлось им подниматься по тревоге. А прозвучала она не по команде атаманов, а от звуков оружейных выстрелов и пушечной канонады.

Застигнутые врасплох вчерашние храбрые воины превратились в беспорядочное людское скопище, в отличную мишень для пушкарей, а затем и в беззащитную от налетевшей конницы толпу. Оказывается, которые сутки подряд по следам наступавших пугачевцев вдогон им неслись на взмыленных конях без привалов и отдыха драгуны под командованием генерала-поручика Де-Колонга.

Даже в ожидаемом открытом бою сражаться разно-сбродной армии Пугачева с хорошо вооруженным и обученным регулярным войском было бы не так-то просто. А тут, тем более спросонья, в суматохе, сопротивление было бесполезным. И как бы ни метался среди повстанцев на коне сам Пугачев, как ни старался сгрудить раздробленные группы в единый кулак, ничего у него не вышло.

Бой продолжался с 7 часов утра до 11 дня. И завершился полным разгромом армии повстанцев. Вот как описан этот бой П. Семеновым-Тян-Шанским: «Троицкая крепость была взята скопищами Пугачева, который расположился здесь лагерем, но на другой день прибыл сюда с войсками генерал-поручик Де-Колонг и, после четырехчасового упорного сражения разбил бунтовщиков с большими для них потерями так, что на протяжении четырех с лишним верст нельзя было перечесть трупов мятежников».

Да, поистине велики были потери Е. И. Пугачева под Троицком. Четыре тысячи его храбрых воинов навсегда нашли покой в нашей земле. Здесь он лишился своей артиллерии и, как пишут одни из историков, «толпа его раздробилась на малые партии и разными дорогами обратилась в бег». Сам же Емельян Пугачев «с малыми уже силами при одной пушке пошел по челябинской дороге на Нижне-Увельскую слободу. Де-Колонг, разбив Пугачева, вернулся в Челябинскую крепость и «оставался здесь в совершенном бездействии, несмотря на просьбы Михельсона преследовать бунтовщиков соединенными силами».

Другие историки, не отвергая полного разгрома армии Пугачева у стен Троицкой крепости, пишут, что двумя днями позже, после разгромного боя в 20-ти верстах от слободы Кундравинской Пугачев встретился с отрядом подполковника Михельсона, но схватка оказалась неравной и повстанцы, не выдержав натиска гусар, потеряв последнюю пушку, отступили, уходя по Кундравинской дороге к реке Миасс, и у деревни Байгазиной соединились с отрядом Салавата Юлаева. Дальнейший путь Пугачева пролег к Саткинскому заводу, к Красно-уфимску, то есть он навсегда покинул территорию будущего Троицкого уезда.

Что касается последствий штурма и боя под Троицкой крепостью, то они таковы. Буквально через несколько дней в Троицкую крепость командируется полковник Фок с целью немедленного приведения «оной в настоящее оборонительное состояние». Комендантом крепости назначается полковник Арбеков. Укрепляя оборонительные сооружения крепости, полковник Фок вел также разбор дел, связанных с бунтом, осуществлял расправу над теми, кто поддерживал «самозванца и злодея». Не один и не два, а десятки троичан по решению суда были повешены «за бытие в толпе злодейской во время известного бунта злодейского. Повешены без отпетия, церковного погребения».

Особенно суровым был приговор суда, утвержденный Оренбургским губернатором Рейнсдорпом, гласивший: «Дворовому человеку Александру Васильеву Троицкой крепости при собрании как военных служителей, так и обывателей, изготовя наперед по христианскому закону, учинить смертную казнь, а именно: сперва отрубить руку да ногу, а потом - голову».
В бою под Троицкой крепостью был захвачен в плен один из видных сподвижников Пугачева походный атаман Григорий Туманов. Это был не только умелый организатор, полководец, но и довольно эрудированный человек. Он превосходно владел татарским языком, знал не только русскую, но и арабскую грамоту. Неспроста же Пугачев назначал его секретарем Военной коллегии. Так вот расправиться над Г. Тумановым, так же как над А. Васильевым карателям не удалось. А все дело в том, что при переводе его из Троицкой крепости в Оренбург, группа конвоиров и сам Г. Туманов были захвачены «набежавшими из орды киргизами». Что стало затем с Тумановым никто не знает. Вот собственно и все, о чем могла поведать нам одна из славных страниц исторической летописи нашего города.

 


ПЕРЕКРЕСТОК ТОРГОВЫХ ПУТЕЙ

На вопрос — а что же было на месте Троицка, в его окрестностях в более стародавние времена, то есть до Троицина дня 1743 года — дня официальной закладки И.И. Неплюевым Новотроицкой крепости, исчерпывающий ответ найти невозможно.

Одни из исследователей, ссылаясь на скрижали монастырских летописцев, назовут более раннюю дату основания крепости, чем 1743 год. Другие берут в основу не менее веский аргумент — надгробные плиты Троицкого мусульманского кладбища, точнее эпитафии, на которых арабская вязь указывает якобы на захоронения чуть ли не XVI века.
Ставить под сомнение, а тем более отрицать эти доводы — неразумно. Ясно одно, что задолго до строительства российских укрепленных поселений вдоль реки Уй, здесь была не глухомань «богом забытая», а места обитаемые кочевыми племенами скотоводов и, в частности, киргиз-кайсаками Среднего жуза (орды).
А тем более, если посмотреть в глубины веков, обратиться к источникам археологических раскопок, то они будут свидетельствовать о том, что в нашем крае еще на грани каменного и бронзового веков, около 4 тысяч лет назад, жили алакульские племена огнепоклонников, племена воинственных сарматов и других первопоселенцев, которые, судя по останкам упряжи, найденной в могильниках, уже приручили коня, пользовались повозками на колесах, добывали руду и плавили металл.
Словом, были у истоков цивилизации.
Не случайно поэтому так высок был интерес к нашему краю со стороны древнегреческих и римских ученых, исследователей, таких как Геродот, Аристотель, Гиппократ, Плиний и другие. Наиболее полное описание Урала дал александрийский астроном и географ античного мира Клавдий Птолемей, который разделил Уральский хребет на три части: Рипейские горы (Северный Урал), Римний-ские горы (Средний Урал) и Норосские горы (Южный Урал).
Особенно интересен тот факт, что Птолемей, воспользовавшись сведениями, полученными от купцов, упоминает о караванной торговле с азиатскими странами. О торговых контактах южноуральского края с другими дальними краями и их народами рассказал арабский писатель Ахмед ибн-Фадлан, который был послан в начале X века Халифом в волжско-камскую Булгарию. По реке Дайке, так он называл Яик (р. Урал), к ее истоку доставлялись различные товары с юга. И наоборот. Этим же водным путем везли купцы дары севера в южные края. Характерна в этой связи такая деталь, что в общей системе водного торгового пути связующим звеном была и река Уй, на которую южные товары, переброшенные сухопутно с верховьев Яика, отправлялись по рекам Тобол, Иртыш, Обь.
Летопись древних времен говорит нам и о том, что место слияния двух рек Уя и Увельки издревле было средоточием северных, западных и восточных торговых путей, было местом начала караванных троп, уходящих на юг в Тургайскую степь и дальше в край сокровенной мечты Петра I — «полуденную Азию» и в Индию, Китай.
Однако, еще задолго до Петра I, до его учеников и сподвижников Татищева, Кирилова, Тевкелева, Неплюе-ва, способствующих открытию «врат в полуденную Азию», торговые связи с ней и даже Китаем, были установлены прочно, надежно. Взять, к примеру, такой широко известный ныне из прессы торговый путь, так называемый «Великий шелковый путь», так вот, «торить» его начали еще во II веке до нашей эры. Это когда из центральных провинций Китая через Среднюю Азию в европейские государства везли для продажи китайский шелк.
Первоначально «Шелковый путь» через Ланьчжоу шел на Дуньхуан и раздваивался здесь на Южный путь, проходивший через города: Хотан, Яркенд, Балх и завершался в центре Мургабского оазиса, в городе Мерв (ныне Мары). Северный развилок «Шелкового пути» пролегал по городам: Турфан, Кажгар, Самарканд и вновь подходил к городу Мерв. Был также еще один вариант «Шелкового пути» через Ташкурган, Термез, Керк и он также выходил на Мерв.
От Мерва «Шелковый путь» разветвлялся на целый ряд больших и малых торговых дорог, ведущих на Багдад, к портам Средиземного моря и т. д. Для нас же представляет интерес лишь северное ответвление от Мерва на Самарканд и Бухару. Именно от этих городов и была протянута нить «Шелкового пути» по древним караванным тропам, ведущим в наш край, на перепутье транзитных торговых связей.
Из достоверных документальных данных известно, что через наш> край поддерживался контакт тобольских купцов с купцами Ташкента, а это значительно раньше, чем был отправлен (1739 г.) первый русский торговый караван со стороны Оренбургской укрепленной линии.

Эти и целый ряд других фактов как нельзя лучше подтверждают вывод о том, что основатель нашего города И. И. Неплюев, закладывая на Уйской укрепленной линии «крепость познатнее», был хорошо осведомлен об исторически сложившемся перекрестке древних торговых путей, потому-то и предвидел он, что Новотроицкая крепость приобретет вскоре славу порубежного центра меновой торговли.
Если не брать во внимание перевалочные пункты товаров, доставляемых в Троицк «для мены» из европейской части Российской империи,с ее северных окраин или из сибирских глубинок, то основными торговыми центрами, влияющими на товарооборот Троицкого торжища были Ташкент, Самарканд и Бухара.
А все дело в том, что именно эти древнейшие на земле города, через которые пролегал знаменитый «Шелковый путь», как магнитом притягивали к себе огромный поток разнообразных товаров, поступающих сюда не только из близлежащих городов Хивинского, Кокандского и Бухарского ханств, но и из Персии, Турции, Индии, Китая.
Через Ташкент, Самарканд и Бухару транзитом шло в наши края то, чем богаты были Восток и заморские державы. К примеру, из Багдада, из этого своеобразного склада персидских, арабских, индийских товаров, поступали партии всевозможных пряностей, фиников, мака, опиума. Из Кашгара и Бадахшана, из Джизака и Ката-Кургана доставлялись шерсть и кишмиш, хлопок и рис. Из Файзабада — рубины, серебро, ляпис-лазурь. Из Хорезма — хивинские халаты, шапки, ичиги. Из Чарджуя и Ташауза — каракулевые шкурки, ковры. Термез и Коканд, Ходжент и Ургенч славились как поставщики всяких фруктов и восточных сладостей.
Всемирной известностью пользовались изделия мастеров из Гиссара и Хорасана, их ножи, клинки из булатной стали были вне конкуренции. Также, как не было равных у караванщиков Индии и Китая, сбывающих такой ходовой продукт, как чай. Об объемах и его сортовом разнообразии можно видеть по рекламным проспектам многих троицких магазинов, торгующих так называемыми колониальными товарами.
Так вот, троичанам и гостям города предлагали черный байховый чай, от самого высокосортного «Бра-кен-оранж-пеко» до более общедоступных сортов китайского чая: «Нинджау», «Онфа», «Кимынь» и других. Большое количество сортов предлагалось к продаже и зеленого байхового чая из Индии, в том числе сорта «Цветочного чая» и зеленого прессованного. У наших ближайших соседей — киргиз-кайсаков — особым спросом пользовался черный кирпичный и плиточный чай.
В числе самых большеобъемных товаров, проходивших через Троицкую ярмарку, были шерсть в тюках и кипы хлопка-сырца. Хлопок из Троицка переправлялся на ситценабивные и бумажно-ткацкие фабрики центра России. Его оптом скупали маклеры знаменитой фирмы «Александровская мануфактура», скупщики московского купца Пантелеева, открывшего первым в России (1808 г.) бумагопрядильную фабрику. Многие тысячи пудов хлопка шли в Иваново, Шую.
О том, насколько велик был спрос на хлопок и каким доходным делом была торговля им, мы можем судить хотя бы по такому факту, когда в конце 80-х годов прошлого столетия троицкие купцы братья Яушевы, не ограничиваясь перепродажей хлопка, заимели собственные хлопковые плантации, построили в Средней Азии свои хлопкоочистительные заводы.
В прошлые годы автору этих строк неоднократно приходилось бывать не только в областных и столичных центрах бывших союзных республик Таджикистана, Туркмении, Узбекистана, Казахстана, но и в небольших городах, поселках, кишлаках, аулах, и везде и всегда меня интересовал вопрос о былых торговых связях этих поселений с нашим Троицком. Вот и в прошлом году дважды удалось побывать в Узбекистане. Если последняя поездка в декабре была кратковременной, ограниченной пределами Ташкента, то в разгар прошлого лета группа троичан, выполняя миссию восстановления былых коммерческих контактов, изрядно поколесила по дорогам солнечного Узбекистана, практически побывав во всех его уголках и особенно в тех, где некогда пролегал «Великий шелковый путь».
Не вдаваясь в подробности описания этого путешествия, остановлюсь лишь на том, что же удалось увидеть в бывших торговых центрах Востока, которые имели связь с.нашим Троицком.
Сразу же скажу, что в столице Узбекистана Ташкенте — от былых времен после колоссального землетрясения 1966 года свидетелей древности — памятников монументальной архитектуры осталось столько, что по пальцам можно перечесть. Это мавзолей шейха Хавенди Тахура, имама Каффаль Шаши, Зайнутдин-бобо, медресе Кукельдаш, мечеть Джами. Вот, пожалуй, все, что не смогла уничтожить стихия.
Из торговых заведений каким-то чудом уцелел небольшой магазин купца Филатова, хотя он находился почти в эпицентре землетрясения. Сейчас это павильон по продаже живых цветов с лирическим названием «Цветочный мир».
В Самарканде, древнейшем городе Средней Азии, городе-современнике Афин, Рима и Вавилона, не в пример Ташкенту сохранилось превеликое множество не только отдельных замечательных памятников искусства древнего зодчества, вроде усыпальницы Шейбанидов, обсерватории Улугбека, мавзолея Гур-Эмира, соборной мечети Биби-ханым, но и целых архитектурных ансамблей, таких, как ансамбль мавзолеев Шахи-Зинда, ансамбль Регистан.
Но что самое интересное, так это то, что ь Самарканде почти как и встарь, на тех же местах шумят, бурлят людским многоголосьем экзотические базары Востока. Здесь в целости и сохранности возвышаются торговый купол Чорсу и самая знаменитая в среде путешественников, караванщиков и другого торгового люда мечеть Хазрет-Хызра.
Бухара, по праву носящая имя города-музея — это концентрация уникальных шедевров древнего зодчества.
На одной из самых примечательных особенностей Бухары яшяются торговые купола XVI века. Ни один город Средней Азии не знает подобного рода сооружений. Своеобразной доминантой города является минарет Калян. Если голос азанчи (муэдзина), обращающегося к правоверным с азаном (молитвой), несся с минарета Каляна и был слышан на расстоянии шести-семи километров, то видели его за десятки верст от Бухары.
В частности, минарет Калян был своего рода маяком, ювещающим, что до Бухары рукой подать, что пора юраванам после многодневных переходов сделать по-аедний привал. Происходил он в поселении Вабкент, где обычно караваны из Троицка приводили свои снаряжения и грузы в товарный вид. До сих пор в городе Бабкенте сохранилась свидетельница событий давних лет — мечеть.
Интересуясь сооружениями далеких лет, являю-иимися свидетелями былых торжищ, естественно хотелось найти людей, у которых хотя бы по рассказам старших, хотя бы вскользь, но отложилось в памяти сюво «Троицк». Но, если не считать встреч и бесед с земляками-троичанами, переселившимися в Узбекистан в разные годы, то о Троицке, о том, что он был до революции заветной мечтой любого купца, нынешнее поколение ничего не знает. Да и как иначе, если сзязи прерваны давно, давно закатилась и слава Троицкой ярмарки. Вот почему на этом фоне необычайной оказалась встреча с двумя крупными коммерсантами из Афганистана.
Встретились мы с ним случайно, в один из вечеров в высотном отеле международного класса «Чорсу», где нашими соседями по гостиничным номерам были тогда бизнесмены, съехавшиеся из Германии, Италии, США, Индии и других стран на Ташкентскую деловую встречу для решения вопросов инвестирования 'и создания совместных предприятий. Разговорившись с предприни-яателями из Афганистана, мы узнали от одного из них Абдул Кадыр Абдул Хамида, что он потомственный купец, что его мать — татарка из Казани, а его дед юдил караваны в Троицк. Выходит, что среди тех, кто го-настоящему занимается коммерцией, кто не забывает историческое прошлое торговли, те знают и слышали с Троицкой ярмарке.
Тот, кто хотя бы раз побывал в городе Чарджоу Чарджуй) или на курорте Байрам-Али, кому удалось «побывать в краю, именуемом «сердцем пустыни» Кара-кум, тот несомненно поймет, почему же все три основных разветвления «Великого шелкового пути» сходились именно в городе Мерв (Мары), а не в ином месте.
Все дело в том, что среди безбрежного моря песчаных барханов, где за все лето не выпадает даже капли дождя, где без солнца в году набирается всего около 30 дней, где в тени в июльскую пору градусник не опускается ниже +40, то Мерв в этом ужаснейшем пекле, находящийся в центре Мургабского оазиса — самое благодатное место для кратких дневок и длительных привалов любого из караванов, в какую бы сторону он ни шел. Все караваны, направляющиеся в наш Троицк, если их путь лежал из Ирана и Афганистана, из Китая и Индии, не могли стороной обойти Мерв. Иное дело если караваны снаряжались непосредственно купцами более северных торговых городов. Так, Хорезмские караванщики из Ургенча, Хивы и других транзитных поселений, расположенных в нижнем течении реки Аму-Дарьи, добирались к низовьям реки Сыр-Дарьи вековыми тропами, что шли по Туранской низменности до Казалинска, Аральска...
К Казалинску, Аральску выходил также и другой путь караванов, отправляющихся в Троицк из Бухары. Но надо заметить, что это был наикратчайший путь к нам и в то. же самое время самый наитруднейший.
От упоминаемого уже Вабкента караваны круто забирали на северо-запад и, минуя междугорье Куль-джуктау и Тамдытау, входили в царство опаленной зноем пустыни Кызылкум, где по неброским приметам, доступным лишь глазу опытных караван-баши (старший караванщик), экономя каждый глоток воды, добирались к заветной цели — Учкудуку («Три колодца»), известному нашему современнику из песни, как спасительному духу караванов в пустыне от солнечного зноя. А дальше по Туранской низменности караваны двигались к колодцам Калды-Байкудык и Рамкуль-Кудык, к Аральскому морю, на Иргиз, в Нагайскую степь, Тургайскую впадину. Но, чтобы выйти к рубежам земель киргиз-кайсацких жузов, немало тяжелых испытаний приходилось выдержать караванщикам. Представьте себе сотни верст опаленных солнцем безжизненных пространств, то зыбких песков, то потрескавшихся вкривь и вкось железнокаменных такыров. Солнце, жара, безводье. Единственное спасение, кроме редких колодцев — это сардобы, искусственные хранилища вешних вод, да еще те считанные капли воды, что запасены в притороченных кожаных мешках-бурдюках.
Благо, если погода выдается тихая, если безмолвными окажутся барханы, если не закрутит смертельную свистопляску песчаный вихрь, считай, повезло. Делая привалы в разгар полуденного зноя, караван-баши стремились как можно большее расстояние покрыть в вечерние, а тем более в ночные часы, когда самым надежным их помощником являлась прохлада, а самым точным ориентиром пути на Троицк — Полярная звезда.
Но не только безводье и зной, не только отсутствие явных дорожных вех выпадали на долю караванщиков, была для них зачастую уготована и такая не менее тяжкая участь, как встреча с неуловимыми словно смерч грабителями из банд, вожаками которых были свирепые Кара-Кончар (Черный меч), Кара-Бургут (Черный орел, беркут).
Умелую проводку торговых караванов из России в Среднюю Азию и обратно осуществляли потомственные проводники караванов — казахи, которые на деле доказывали предвидение Петра I, заявлявшего: «Хотя оная киргиз-кайсацкая орда степной и легкомысленный народ, токмо всем азиатским странам и землям оная орда — ключ и врата».
Да, поистине киргиз-кайсаки были незаменимыми посредниками в торговых связях Востока с Россией, непревзойденными знатоками всех путей, троп и перепутий. Но вот обезопасить караваны от разбойников — это было вне их сил.
Потому-то и приходилось поначалу торговые караваны русских купцов из Оренбурга и Троицка сопровождать военным конвоям. Не случайно и то, что еще в начале прошлого века губернский регистратор, служащий Оренбургского тамошнего округа, писатель Г. С. Винский, отбывающий в Оренбурге ссылку, составил «Проект об усилении Российской с Верхнею Азиею торговли через Хиву в Бухарию», в котором высказывалась мысль о необходимости проведения важной операции.
«Я,— писал он,— под сим разумею экспедицию в степь назначенную, движениями которой с четырех пунктов через степь к Хиве правительство наше намеревалось истребить грабителей караванов, воров, чинивших побеги в наши границы...».
Не ограничиваясь мерами безопасного прохода торговых караванов, Г. С. Винский предлагал: «...для достижения благонамеренных Российскому правительству предприятий... враждующих киргизцев между собою усмирить, благонамеренных успокоить словом, окончательно устранить сии народы, имея ш< тда в виду распространение утверждений — занятие Чипы».
По всей вероятности, проект Г. С. Винского заинтересовал правительство, так как начиная с 1819 года, с посольской миссии Журавлева в Хиву, несколько миссий побывало в Бухаре, экспедиция Берга вышла к Аральскому морю (1825 г.). Но ни одна из этих экспедиций не принесла желаемых результатов. Это вынудило Российское правительство и царя Николая I организовать зимой 1839 года военный поход на Хиву войск под командованием оренбургского генерал-губернатора В. А. Перовского. Но и ратный поход также оказался неудачным. Потому-то через год в Хиву была послана уже мирная экспедиция Никифорова для заключения торгового трактата.
Последние десятилетия XIX и тем более начало XX века в торговых связях Троицка с купцами Востока были более благоприятным периодом. Все меньше и меньше чинилось неприятностей караванам, и потому-то с ними уже отправлялись в путь не только купцы, но их попутчики — странствующие дервиши, правоверные мусульмане, свершающие хадж в Мекку, шакирды Троицкой медресе «Расулия», возвращающиеся на учебу после побывки в родных местах.
Регистрационные журналы, описи досмотра и другие документы таможенных пунктов достоверно указывают, что самый интенсивный товарообмен у Троицка шел с Бухарским эмиратом. Нет такого года, чтобы количество караванов из Бухары в Троицк и обратно из Троицка в Бухару уступало бы Ташкенту или Самарканду. В этой связи не безынтересно отметить такой штрих, что добрая половина бухарских караванов предпочитала не прямые пути через Вабкент на Учкудук, Ак-Мечеть или Туркестан, а окружной путь через Катта-Курган на Самарканд.
Бухарские купцы, отправляющие свои караваны кружным путем, на первый взгляд, оказывались в явном проигрыше по сравнению с теми, кто шел по прямой дороге.
А проигрыш заключался в том, что дорога на Самарканд, идущая вдоль берега реки Зеравшан. обязательно приводила к высокой, непроходимой гряде гор, миновать которые можно было только через узкую расщелину, промытую рекой Санзар, через так называемые «Тамер-лановы ворота». Так вот, здесь-то и приходилось купцам раскошеливаться, платить соответствующую мзду вооруженной страже.
Спрашивается, зачем же тогда бухарские купцы шли на лишнюю трату времени (путь увеличивался верст на 300), шли на материальные издержки (уплата подорожной дани)? Ответ прост. Проигрыш компенсировался тем, что значительная часть этого пути была привязана к рекам, более полноводным сардобам, караван-сараям. А преодолев небольшой по протяженности отрезок пути через Голодную степь, караванщики выходили к долине реки Сыр-Дарьи и дальше продвигались вблизи ее к Ак-Мечети (Кызыл-Орда), где вновь для них светил все тот же ориентир — Полярная звезда.
Но самым веским обоснованием выбора пути через Самарканд являлось бытовавшее из века в век поверье купцов и караванщиков, что если ты желаешь, чтобы путь каравана был легким, счастливым, а предстоящие торговые сделки — прибыльными, то надо обязательно побывать перед дорогой в Самаркандской мечети Хазрет-Хызра. Или хотя бы трижды пройти вдоль ее фасадной стороны, обращаясь с молитвой к святому Хызру — покровителю путешественников, караванщиков, путников. И он якобы сниспосылал им удачу и благоденствие. Хорошо зная, что открытие ежегодной Троицкой ярмарки приурочивалось к первым числам первого летнего месяца июня, многоопытные купцы среднеазиатских ханств и эмиратов, беря в расчет расстояние от Хивы, Бухары до Троицка, учитывая среднесуточное преодоление различных участков караванного пути, начинали готовиться к отправке на ярмарку сразу же после того, когда наступала пора весеннего равноденствия.
Отпраздновав науруз, или отметив святой день — пятницу, свершив ранний, до восхода солнца намаз (молитву), караваны отправлялись в путь долгий, рискованный.
Особенно тяжелыми были первые переходы до Каза-линска. Добравшись до этих мест караваны делали основательный привал и вместо того, чтобы идти друг за другом, след в след, как было до этого, выходиликаждый на свой развилок. Те, что направлялись в ирен-бург,уходили несколько левее реки Иргиз, а те, у которых целью был Троицк, шли прямиком, преодолевая в последний раз опостылевшие пески самых северных Аральских Каракумов.
Миновав озеро Челкар-Денгиз, перейдя вброд реку Иргиз, караваны оказывались на территории плато, именуемого географами Тургайской столовой страной, точнее сказать они входили в Тургайскую ложбину, протянувшуюся на сотни верст с юга на север.
Вот здесь-то как раз караванам и приходилось встречать благодатный период наших степей, их рассветную пору — весну.. Для тех, кто шел с караванами впервые, для кого райскими местами были лишь узкие полоски оазисов, те своими глазами видели неповторимое чудо, когда от горизонта до горизонта во все четыре стороны простиралась изумрудного цвета равнина, кропленая голубизной бесчисленных озер.
Буйство вешних трав, яркая броскость полевых цветов, непуганные стада сайгаков, косуль, дроф, стаи диких гусей и уток, звенящая от пения жаворонков лазурная высь. Все это, конечно, поражало воображение караванщиков.
Но чудом из чудес для них, знающих сызмала, что самым драгоценным даром природы является вода, представлялись озера, болота, лагуны, заполненные вешними водами, а верхом неописуемого восторга были родники, чистоструйные ручьи, плавно текущие степные реки Тобол, Аят. Да и как было не восторгаться бесподобному вкусу живительной влаги, которой вокруг море
разливанное.
Как было не вспомнить еще совсем недавние дни, когда в тех же Каракумах приходилось им нарушать одну из важнейших заповедей Мухамеда — и не проводить омовения рук, лица, головы и ног, полоскание рта водой, перед каждой из пяти обязательных молитв. Отсутствие воды вынуждало караванщиков применять «тейеммум», то есть намерение совершить омовение, прибегая к символическому движению рук или обтиранию песком частей тела, подлежащих омовению.
В отличие от первых переходов по пустыне, сопровождаемых изнуряющей жарой и безводием, в Тургайской долине караваны шли не по ночам, а только в светлое время суток. Закат солнца, вечерние сумерки были своеобразным сигналом — привал, а ночному отдыху предшествовал основательный плотный ужин — настоящий достархан, когда, не ограничиваясь содержимым чувалов и бурдюков, разжигали костры и в походных казанах готовили какое-нибудь варево посытнее. Не дни и не недели, а целые месяцы занимал путь из «полуденной Азии» в края южноуральские. Проходил этот путь в основном по безлюдным местам, где в стародавние времена аулы были необычайной редкостью, так как хозяева земли «ордынцы», вольготно кочевали по степи от одного пастбища к другому.
И вот после многотрудного пути вдруг нежданно-негаданно у дымчатой кромки горизонта, возвышаясь, замаячили контуры зданий, вырисовывались многочисленные главы церквей и минареты мусульманских мечетей, заблестели, плавясь на солнце, позлощенные кресты и полумесяцы. То был не мираж, а реальная долгожданная цель караванщиков — Троицк.
На том месте, где перед взором караванщиков впервые открывалась далекая панорама нашего города, расположено бригадное село Бугристое (колхоз им. XXI съезда КПСС). Где-то в первые послевоенные годы да и в пору всенародного освоения целины, когда я занимался сбором материалов и фактов, связанных с историей зарождения наших сел, меня не на шутку заинтересовал вопрос: кому и когда пришла в голову идея основать это село именно на этом месте?
Мое недоумение было вызвано тем, что данное поселение не имело себе аналогов, выходило из всех бытовавших рамок. Судите сами. Обычно под любое село, хутор, заимку выбирали в наших краях место в пойме реки, по берегу ручья, рядышком с озером или хотя бы болотом. Благо недостатка в естественных водоемах на наших
землях нет.
А вот в Бугристом ни реки, ни ручья, ни озерка в помине нет. Хотя не за десятки верст, а буквально за околицей села текут по его землям Черная речка и река Уй. Потому-то и обратился я тогда к председателю сельхозартели «Коллективист» Апалькову с вопросом — в чем же причина столь безрассудного месторасположения деревни?
Он-то и посоветовал мне обратиться к тамошнему старожилу, довольно-таки преклонных лет старичку. Блокнот с записями той поры, к сожалению, утерян, да и имя моего собеседника выветрилось из памяти. Но суть разговора памятна.
Оказывается те, кто закладывал село Бугристое, меньше всего думали о водоеме, они знали одно, что на этом возвышенном месте всегда останавливаются на отдых караваны. Оборотистые мужики вырыли колодец да несколько землянок и стали себе жить-поживать и, как в сказке говорится, добра наживать.
Притворно-радушно встречая торговых гостей, хозяева тогда еще безымянной заимки были себе на уме, они думали о том, как бы ловчее да незаметнее с наступлением ночной темноты провернуть черные дела. Умаявшись за день, караванщики беспечно досматривали третий сон, а в эту пору «гостеприимные хозяева» потрошили тюки, вьючные поклажи с товарами, унося все облюбованное в укромное место.
Если купцы, расположившиеся на последний привал, приводили в надлежащий торговый вид караваны, чтобы завтра с утра предстать перед таможенниками Менового двора, то и каргиз-кайсаки также, чтобы не ударить в грязь лицом, обихаживали степных аргамаков (коней), отбирали из отар занедуживших в дороге овец. А поскольку табуны и отары, пригоняемые казахскими скотоводами в Троицк для продажи или мены были многотысячными, а их хозяева не сильны были в счете, то их также не обходили стороной вороватые бугристые мужички.
За ночь они умудрялись отбить от общего гурта несколько десятков, а то и сотен голов «баранты», бесшумно перегнать овец в логотину к речке Чернушке. Ну а потом, вполне понятно, сбыть все, что удалось прихватить, присвоить. Со временем первооснователи села Бугристое якобы переселились в город и, имея первоначальный капитал, нажитый за счет грабежа, занялись коммерческими делами, открыли собственные торговые лавки.
Рядом с селом Бугристое, поближе к городу расположены сейчас пригородный поселок и железнодорожная станция Золотая Сопка. Оказывается, это название первоначально было дано не поселению, а холмистому месту, где в отличие от Бугристого грабили караваны, уже уходящие из Троицка на юг. Грабители налетали днем стремительно, отбирали у караванщиков лишь драгоценности да звонкую золотую монету. Миг — и они также стремительно на горячих скакунах исчезали за степными перевалами.
Причем бандиты нападали только на тех купцов, у которых были золото, серебро, драгоценные камни. Нападали не на авось, а точно, уверенно, так как заранее присмотрели еще на ярмарке, кто особо богат и у кого что есть. Вот этих коммерсантов и определяли своими жертвами дорожные разбойники, которые также накапливали свое состояние, обогащались с ножом на большой дороге.
Но как бы там ни было, каких бы только происшествий и бед не случалось с азиатскими гостями, для них наш Троицк являлся признанным торговым центром, где можно было не только удачно сбыть свой товар, но и обменять его на тот, что имел большой спрос в далеких родных краях.
И еще одна характерная деталь. Троицк с его меновой торговлей, с его ежегодной, самой продолжительной в России ярмаркой (от июня до октября) был экзотическим местом для любых торговых гостей, даже для негоциантов из европейских стран, исколесивших Запад вдоль и поперек, но впервые оказавшихся в порубежном городе на стыке Европы и Азии.
Да что купцы, если даже такой знаменитый на весь мир немецкий зоолог, путешественник, автор популярнейшего шеститомника «Жизнь животных» Альфред Эдмунд Брем, побывавший в нашем городе в прошлом веке, был премного удивлен, впервые увидев здесь «корабль пустыни» — верблюда.
Сказочным северным чудом был Троицк в глазах караванщиков и купцов из среднеазиатских ханств и эмиратов. Да и как иначе, чем не чудом могли называть Троицк те же торговые гости из Хивы, Бухары, Коканда, где в их городах, за исключением ханских дворцов, да мавзолеев, как говорится, и глаз остановить не на чем.
Бесконечный лабиринт узких пыльных улочек, где двум ишакам не то чтобы с двухколесными арбами, а даже с легкими поклажами и то не разъехаться, где сплошные ленты желто-серых дувалов (заборов), да сляпанных из глиняных катышей и хворостяных каркасов домишек. Вот тот однообразный облик древних азиатских городов.
Здесь же, в Троицке, южные кунаки впервые видели прямые квадраты улиц и переулков, двухэтажные белокаменные здания, жилые особняки, украшенные затейливой деревянной резьбой, ажурные решетки кованых оград и парапетов.
А разве могли идти хоть в какое-нибудь сравнение мусульманские мечети Троицка, имеющие стройные, устремленные в небо минареты с приземистыми мечетями среднеазиатских городов. У редкого из правоверных не возникала мысль, что мечети Троицка, вознесшие ввысь позлощенные полумесяцы, находятся ближе к Аллаху. В общем, европейцы видели в Троицке черты азиатского города, а азиаты общались здесь с европейской культурой, с более цивилизованным укладом жизни и быта троичан.



Города великих Торжищ


В самых ранних энциклопедических и справочных изданиях, где впервые упоминается о Троицке, обязательно приводится количество верст, отделяющих его от столичных городов: «От Санкт-Петербурга – на 2485 верст, от Москвы – 1775 верст». От своих губернских центров (в ведении которых в разные годы он находился) Троицк располагался – от Уфы на расстоянии 462 версты и от Оренбурга – 777 верст.


В этих же изданиях, в частности, в «Словаре географическом Российского государства», указывается: «сей город лежит под 54 градусом северной широты, 48 градусом и 15 минутами восточной долготы». Однако для караван-баши, этих непревзойденных лоцманов пустынь и диких степей, главным ориентиром пути на Троицк были не книжные координаты, а Полярная звезда. Для всех же остальных купцов, из каких бы стран и краев они не направлялись в наш город, он был тоже своеобразной звездой первой величины, но уже звездой торговой.

Да и как могло быть иначе, если в начале прошлого века, когда былая слава таких крупнейших ярмарок, какими считались «Коренная» (Курск), «Контрактная» (Киев), уступила всемирной славе Макарьевской (Нижегородской) и Ирбитской ярмаркам и идущей за ними Троицкой.

Известно, что в первой половине XIX столетия в России ежегодно проводилось более тысячи крупных ярмарок и вдвое больше сельских базаров, мелких торжков. По товарообороту среди всех этих базаров и ярмарок не было равной Нижегородской.

Все дело в том, что она выгодно отличалась своим месторасположением на средоточии водных и сухопутных путей. Если на этой ярмарке в основном сбывались лен, сало, кожи, пенька, лес, хлеб и целый ряд других разно­образных товаров, тогда как в большинстве своем ярмарки носили специализированный характер. К примеру Нижнеудинская и Якутская да и знаменитая Ирбитская считались «пушнинными», так как основным товаром здесь были меха, пушнина, кожи. Житомирская ярмарка числилась в разряде «хмелевых», на Козмодемьянской и Гомельской ярмарках основным товаром был лес.

В отличие от других российских ярмарок Троицкая была, пожалуй, самой многопрофильной, так как выполняла роль перевалочной базы для европейских и азиатских товаров, среди которых было трудно отдать предпочтение одним или выделить в число главных другие.

Показатель товарооборота, исчисляющийся в денежном выражении, ставил Троицкую ярмарку на третье место после Нижегородской и Ирбитской. Но этот показатель довольно-таки относительный, так как в Троицке преобладала меновая торговля (бартер), а потому не просто было учесть, допустим, сколько тысяч голов скота и на какие товары обменял его тот же киргиз-кайсацкий скотовод. Или сколько у него закупили за деньги лошадей или овец барышники-перекупщики.

Но, тем не менее, суммируя данные различных источников, опираясь на журналы таможни, многие из иссле­дователей исчисляли денежный товарооборот Троицкой ярмарки не в тысячах, а в миллионах рублей. Так, побывавший в Троицке в самом начале ярмарочной торговли (1771 год) шведский естествоиспытатель Иоган Петр Фальк, опираясь только на показатели ежегодных пошлинных доходов, называет цифры, исходя из которых можно сказать, что сумма оборота Троицкой ярмарки должна была равняться 200 тысячам рублей (в переводе на цены 1913 года - около 1,5 миллиона рублей). В 1861 году товарооборот достиг 6 миллионов рублей ассигнациями. И это, надо еще раз заметить, было в начале развертывания ярмарочной торговли. А что говорить о ее расцвете? Поскольку все познается в сравнении, сошлемся на такой факт. К концу 1754 года знаменитый Санкт-Петербургский коммерческий банк располагал капиталом всего около 7 тысяч рублей.

Характерной особенностью Троицкой ярмарки было и то, что она не имела себе равных по продолжительности рабочего периода. Нижегородская ярмарка действовала ежегодно с 15 июля но 25 августа, а Ирбитская продолжалась ровно месяц (с 1 февраля по 1 марта). Большинство других российских ярмарок проводилось преимущественно о праздничные дни. Наша же ярмарка длилась полных четыре месяца, занимая все лето и начало осени.

Неповторимость Троицкой ярмарки, ее специфика, заключалась также и в том, что она была самым крупным транзитным пунктом по продаже рудных богатств Урала. Тысячи тысяч пудов чугуна, меди, полосового железа, олова, огромное количество металлических изделий как промышленного, так и кустарного производства были в числе самых ходовых товаров Менового двора.

Кстати, Меновой двор был не только сердцевиной Троицкой ярмарки, но и ее отличительной особенностью. Предвидя в Троицкой крепости надежный источник сырья для растущей российской промышленности и как канал сбыта русских товаров, правительство предпринимает уверенный шаг к тому, чтобы поставить развивающийся Троицкий торг под контроль местной администрации.

С этой целью 6 ноября 1749 года коменданту Троицкой крепости, полковнику Бахметеву было приказано, чтобы он: «...за рекою Уем... от Троицкой крепости, расстоянием во 105 саженях для того торгу предбудущим вешним временем, как возможно скорее и ранее, тамошними командами построил Меновый двор».

Судя по всему полковник Бахметев приказ выполнил четко и в срок. По сведениям историка Н. Г. Аполловой, в 20 числах мая 1750 года в Троицкой крепости была открыта первая ярмарка. А спустя два десятка лет в Троицке побывает сначала академик, знаменитый путешественник и географ, зоолог и ботаник, геолог и археолог, этнограф и филолог Петр Симон Паллас, а затем и упоминаемый выше И. П. Фальк.

Оба этих путешественника и первых исследователя нашего края много внимания уделят в своих описаниях Троицкому Меновому двору. В частности у Палласа есть такие строки о Меновом дворе: «Состоит оной из дере­вянного просторного четырехугольника, разделяющегося на сени, влево биржа для бухарцев, вправо для внутренних купцов и из большого кругом мелочными лавками обстроенного места для киргизской торговли».

Немало строк уделил в свое время описанию Менового двора русский историк, автор научных трудов по археологии, этнографии и истории Урала, Поволжья и Прикаспия П. И. Рынков. Рассказывая о своем впечатлении от Менового двора, Петр Иванович обратит прежде всего внимание на то, что здесь было сосредоточено огромное количество торговых лавок. Их он насчитал около 600.

Ввиду того, что Меновый двор был построен на заречной стороне, вплотную примыкающий к землям Среднего киргиз-кайсацкого жуза, то он выполнял каким-то образом и роль форпоста крепости. Меновый двор был укреплен «несколькими пушками, а над въездом к киргизской стороне или к степи башнею, также и рогатками и надолбами». По всему периметру Менового двора был выкопан глубокий ров и возвышался земельный вал.

Как видите, Меновый двор в изначальный его период был укреплен хорошо, да и недостатка в торговых площадях не испытывал. Но шли годы, ветшали первоначальные постройки, потому-то и потребовалось всерьез подумать о строительстве нового Менового двора.

Но не столько время, сколько ежегодный рост количества торговых гостей, приезжающих в Троицк, размах коммерческих дел были главным фактором для обустройства Менового двора.

Что касается роста товарооборота, то этому способствовали многочисленные «высочайшие повеления». А начало этим монаршим милостям торговле было положено указом Елизаветы Петровны, вышедшим 28 марта 1762 года, где она провозглашала: «Всякому торгу свободну быть». Ряд послаблений и даже поощрений торговому люду были жалованы и императрицей Екатериной II , которая предписывала «купцам предложить торговать, где они хотят».

Небезынтересен в этом отношении и акт по отмене взимания внутренних таможенных пошлин и различных мелочных сборов. А их, этих сборов-поборов, было превеликое множество, так как при заключении любой торговой сделки внутри России купцам надлежало платить таможенную пошлину в пользу казны. Кроме того, с них взимали «отвальные» и «привальные», весчие сборы, а также сборы с водопоя, с клеймения хомутов, с найма извозчиков и так далее. Потери от внутренних пошлин и сборов правительство компенсировало тем, что были повышены таможенные пошлины на внешнюю торговлю. В частности, пошлины и сборы при заключении внешнеторговых сделок возросли до 13 копеек с рубля, вместо ранее взимавшихся 5 копеек.

В 1766 году вышел новый таможенный тариф, который запрещал ввоз товаров, «коими в изобилии в собственном государстве пользоваться можем», и в то же время создавались самые благоприятные условия для ввоза товаров в Россию, которых «произращение или завозы в государство еще не начались».

Осуществлять эти предложения, чинить досмотр и взимание пошлин должны были целовальники (служащие) таможни Менового двора. Пошлины взимались как с приезжающих на ярмарку купцов, так и с тех, кто увозил из Троицка приобретенные здесь товары. В обязанности целовальников вменялось строжайше и неукоснительно блюсти Регламент от 1753 года, согласно которому предписывалось «вести мену токмо во дворе. Ежели же кто под видом другой какой нужды выйдет торговать в степь, и тамо будет торговаться и мену производить, у того весь с ним имевшийся на степи товар конфисковать».

Но как бы ни строг был Регламент, как бы ревностно не выполняли его таможенники, немалое количество скота и товаров шло на мену в обход строгих блюстителей и радетелей казны. Об этом свидетельствуют таможенные документы. В одном из журналов за 1833 год есть такая запись: «Крестьянами в лесу найдено 54'/2 пуда соли». Оказывается, в числе дорогостоящих товаров была в ту пору «соль-льдянка» из Илецкой Защиты и озерная соль из казахских степей, Оттого-то и не прочь были особо изворотливые станичники из Ключевки, Степной, Нижней Санарки заняться извозом соли и сбытом ее, минуя таможню. В 1854 году в Троицкой таможне и подведомственных ей заставах (Зверино-головской, Верхнеуральской) было задержано 30 контрабандистов.

О том, какой доход приносили таможенники государевой казне, говорит такая цифра. В июне 1837 года сумма пошлины за привозимые и вывозимые товары составила 102 с лишним тысяч рублей. В свою очередь казна, чтобы не оставаться в долгу перед Меновым двором и таможней, по решению Сената наметила строительство нового Менового двора.

В 1821 году на строительство Менового двора в Троицк из Оренбурга было направлено 100 арестантов. В мае следующего года казначейство извещало таможню: «Ассигновано вновь на постройку Менового двора денег по предписанию Казенной палаты 131 тысяча рублей».

Тогда же под руководством инженера-подпоручика Бирюкова строительные работы развернулись во всю ширь. Он докладывает в министерство финансов: «К строительным работам приступлено. Для фундамента заготовлен камень и прочий материал». А материала, судя по всему, требовалось немало. Если только на возведение здания таможни необходимо было 21 377 бревен, 500 сажен бутового камня под фундамент, 8250 бочек воды, 110 кубических сажен песку...

Кстати заметить, что новому зданию таможни недолго пришлось служить по прямому назначению, так как в 1868 году таможня при Меновом дворе была закрыта, ибо Оренбургский таможенный округ был упразднен в связи с переводом округа на Туркестанскую границу.

Сам же Меновой двор просуществовал до 1915 года. С начала первой мировой войны и до прихода в Троицк Первого Северного летучего отряда под командованием мичмана С. Д. Павлова (декабрь 1917) на территории Менового двора размещался лагерь военнопленных: австрийцев, немцев, мадьяр и других, кто воевал на стороне кайзеровской Германии и был пленен российской армией.

В стародавние времена у всех людей православного вероисповедования среди множества праздничных дат церковного календаря на особом счету были «двуна-десять» самых великих. Среди этих праздников главное место принадлежало Рождеству Христову, Пасхе. А вот у троичан особо почитался и пятидесятый день после Светлого Христова Воскресенья — Троицын день. Да это и понятно, так как Пятидесятница-Троица была для нашего города первопрестольным праздником, днем его имени.

Было немало больших годовых праздников и святых дат и у мусульманской части горожан. Это Рамазан, Ураза, Навруз, Курбан-Байрам. Однако на фоне всех и всяких бытовавших в ту пору празднеств, святых дней, памятных дат, был один самый долгожданный, прямо-таки самый интернациональный праздник всех праздников - день открытия ежегодной Троицкой ярмарки.

Подготовка к этому дню начиналась загодя, буквально с наступления первых вешних дней. Готовились не только купцы да приказчики, не только власти городские, но и посадские обыватели. Одни приводили в порядок лавки, лабазы, торговые ряды, другие осматривали и сортировали товары, закупленные для перепродажи, третьи хлопотали о том, как бы похлебосольнее встретить и разместить ожидаемых со всего света купцов.

Мастеровой люд, ремесленники тоже не сидели сложа руки. Открытие ярмарки они напрямую связывали с началом сбыта изготовленных за долгие зимние месяцы различных кустарных изделий, вроде кожаной обуви, гончарной посуды, железоскобяных изделий.

Не оставались равнодушными к приближающейся встрече ярмарочных дней и жители окрестных и дальних сел, станиц и аулов. Поскольку ярмарка всегда совпадала с завершением ярового сева, с межсезоньем в полевых работах, для земледельцев она была вдвойне радостным праздником. Редкий из селян не стремился попасть в город, и не только для того, чтобы закупить какой-то товар, но и на мир поглядеть, на утехи ярмарочные полюбоваться.

А посмотреть в Троицке в летнюю ярмарочную пору действительно было что, было чему подивиться. Тут тебе и качели, тут тебе и карусели, тут и потешные игрища и состязания, вроде бега в мешках или на ходулях. Не счесть, сколько легких крытых балаганов да дощатых площадей-подмостков понастроят там и сям, и на каждой из них действа цирковые, театрализованные, буффонады комические, сценки скоморошьи с участием Петрушки...

Из пожелтевших, полуистлевших от времени газетных листов «Троицкого вестника» можно узнать, что наряду с бродячими гастролерами, усмирителями змей, гаерами, гипнотизерами, борцами, гиревиками, выступали на сцене варьете (летний эстрадный театр в горсаду), исполняя роли в водевилях, опереттках, актеры русских ангажированных профессиональных трупп.

На площадях и свободных от торговых линий полянах показывали свое мастерство дорбозы (канатоходцы), найранчи (фокусники), зангбозы (акробаты) и другие азиатские гастролирующие цирковые артисты. Здесь же разворачивались азартные массовые игры наподобие лотереи-аллегри, когда счастливчики тут же на глазах любопытствующих зевак получали выигрыши.

Настолько заманчивыми, разухабисто веселыми были ярмарочные представления и игрища, что устоять от этих соблазнов в стороне не могли не только благовоспитанные девицы из гимназического пансионата, но и даже далекие от мирских дел благочестивые сестры женского Казанского монастыря. Тем более, что цирк располагался рядом со святой обителью.

Но самым незабываемым, самым торжественным моментом вселенского празднества были часы официального открытия ярмарки. Начинались они в раннюю предрассветную пору с благовеста (колокольного перезвона) всех десяти православных церквей и двух соборных храмов. Затем, сразу же после заутрени (утренняя церковная служба) местные прихожане и гости города отправлялись, кто в изящных каретах, кто в многоместных дилижансах или на извозчичьих пролетках, или на крестьянских подводах, а кто и пешком, в заречную степь к Меновому двору, где под бравурные звуки полковых оркестров местного гарнизона они, минуя разукрашенную цветами, зеленью и разноцветными шелковыми лентами арку, вливались в огромную ярмарочную толпу.

После того, как на территорию Менового двора приезжали отцы города и высокопоставленные гости, вроде Оренбургского генерал-губернатора и его свиты, городской голова и председатель ярмарочного комитета обращались со словами приветствия к собравшимся, приглашая их осмотреть лавки азиатских и российских купцов, подивиться на товары, привезенные торговыми гостями «из стран заморских, из краев дальних».

Затем, когда торжественная процессия сановных чиновников, гласных городской думы, почетных и потомственных граждан города, купцов первой гильдии, банковских воротил и офицерской казачьей знати во главе с атаманом третьего отдела завершит осмотр торговых линий, на ходу обмениваясь впечатлениями, начиналась деловая часть первого дня ярмарки.

О том, каким был размах натуральной мены на ярмарке нетрудно судить хотя бы по тому, что не шесть и не шестьдесят, а целых шесть сотен купеческих лавок враз гостеприимно открывали свои двери. И в каждой из них было несметное изобилие и разнообразие товаров на любой вкус, в угоду самой привередливой прихоти.

К примеру, азиатским купцам, оптовым скупщикам Востока, не было желаннее товаров, которые доставляли на ярмарку негоцианты из западных держав. Да и как было не залюбоваться им теми же наитончайшими голландскими сукнами. А разве могли пройти купцы из Коканда или Хорезма мимо лавки, где целыми рядами были выставлены напоказ образцы гладкоствольных и нарезных, шомпольных и казнозарядных ружей, штуцеров, магазинных (автоматических) ружей системы Винчестера или Браунинга. На базарах Востока такой товар с руками оторвут.

Не приходилось скучать со своими товарами и российским купцам, доставившим в Троицк тысячи аршин холста из Костромы и Ярославля, сотни пудов мыла из Углича и Арзамаса. Значительная часть коммерсантов из центральных губерний России специализировалась на сбыте каких-то определенных товаров. Например, имелись лавки, где основным товаром был сахар, закупленный оптом у московского заводчика Вестова. Причем выбор сахара в лавках был беспредельно богат и обширен. Тут тебе сахар-песок и рафинад, пиленый, колотый, головной. Если головки «Марсельского» не превышали 3—4 фунтов, то конические крупномерные головы сахара весили больше пуда (17—18 кг).

Немало торговых площадей занимали приказчики, реализующие продукцию местных земельных магнатов, таких как Краснопеевы, Пономаревы, Сысоевы, имевших в своем распоряжении тысячи десятин плодороднейших черноземов и поставлявших на ярмарку зерно, масло, шерсть, сало, кожи.

Из пищевых продуктов, наряду с хлебом, большим спросом пользовалась соль. Да это и не мудрено. Соль, как и хлеб, основа жизни. Не случайно же в древних памятниках письменности летописцы, отображающие жизнь народа, приравнивали недостаток соли к отсутствию хлеба. Вот какие строки увековечил один из летописцев: «Не быс моли во всю русскую землю... изнемогшим людям (тогда обессилели люди) от рати и глада (от голода и войны), без жита и без соли».

Зная, что такое соль, не стояли за ее ценой оптовые скупщики. Продажа соли измерялась рогожами (это куль 18—25 пудов).

Во второй половине XIX столетия наряду с натуральным товарным обменом на Меновом дворе стал развиваться и оптовый закуп за деньги. Это когда маклеры и коммивояжеры скупали огромные партии тех же мехов и пушнины, что привозили на ярмарку купцы из Якутска, Селингинска, Иркутска, закупали, чтобы реализовать втридорога на мировых рынках запада приобретенное в Троицке за бесценок.

В отличие от российских коммерсантов, азиатские купцы доставляли караванами более мелкие партии товаров, прибывающих на Меновой двор с юга, но всегда более разнообразных. Так, в одной из описей товаров, привезенных караваном из далекого Шираза, значились ковры, шелк, розовое масло, орехи грецкие, опиум, зерно сарацинское (рис), табак, набойные ткани, дыни вяленые, золотошвейные изделия, шелковые вышивки, урюк, семя цитварное и многие другие «колониальные товары».

Для того, чтобы иметь некоторое представление о том, что же везли на Меновой двор наши ближайшие соседи - киргиз-кайсаки, обратимся к ведомости учета товаров, доставленных из-за границы, из Киргизской степи в 1859 году. Тогда было привезено «рыбы соленой -181 пуд, несоленой -103,7 пуда, соли -79 943 пуда, сала-204 пуда...»

Везли в Троицк «ордынцы» сырье для российских фабрик: конский волос, пух, кожи, шерсть, рога, чтобы обменять это на выделанные кожи, кошмы, холст, веревки, гребни, зеркала, ножи, бисер, стеклярус... Но особенно охотно меняли они свой товар на металлические изделия: чугунные казаны (котлы), медные тазы, кумга-ны, на окованные железом невьянские сундуки.

Но все же, как бы не был велик объем обмена «ордынских» товаров, он значительно уступал объему меновой торговли скотом. Количество голов коров, овец, лошадей, верблюдов, коз, пригоняемых на ярмарку, исчислялось сотнями тысяч. Установить точные цифры поголовья было нельзя, так как киргиз-кайсаки, чтобы не платить тамгу (пошлину), ухитрялись порой сбывать скот в степи за территорией Менового двора.

Для более полной зримой картины торговли скотом приведем дословную выдержку из дорожных впечатлений одного из современников тех далеких лет. Вот что он писал: «Киргизцы в бараньих островерхих шапках, неистово и пронзительно ревут верблюды, вьюченные тюками товаров. За базарной начинается конная площадь, чтобы покупатели могли видеть или выбирать лошадей по вкусу, табуны постоянно перегоняли с места на место. Кругом табуна носится наездник-джигит на лихом коне. В руках у него длинная, в несколько сажен, легкая лука, взмахом которой джигит на всем скаку накидывает ей на шею длинную веревку. Табун шарахается в сторону, веревка волочится по земле. На всем скаку поднимает веревку, ловко подперев ее концом своей луки, и веревка в его руках, лошадь поймана. За конной площадью тянется верблюжья. Двугорбые верблюды, старые и молодые, красивые и грациозные верблюжата, стоят здесь, привязанные, выжидая покупателя. Рев здесь стоит отчаянный.»

У тех, кто впервые приобщается к изучению истории родного города, кто заинтересовался становлением меновой и ярмарочной торговли в Троицке, невольно возникает вопрос: почему Меновой двор был выстроен в отдалении от крепости? Что, не было свободных территорий внутри города? Да нет, конечно, не только свободных площадей, но и пустырищ было множество. Их с лихвой бы хватило для размещения нескольких Меновых дворов. А все потому произошло, что первоначально торги в Троицкой крепости предусматривали лишь обмен скота из «ордынской» степи на российские товары.

Исходя же из регламента карантинной службы, крепость, а в дальнейшем и город, не могли быть ското-перегонным местом. Категорически запрещался ввоз в город сырых кож, немытой шерсти и других непереработанных продуктов скотоводства. Всякие торговые натуральные операции, купля, обмен - все должно было совершаться исключительно вдали от жилья, в заречной степной стороне.

О том, до чего безукоризненно, рьяно несли свою службу карантинщики, показывает такой пример. В первые осенние дни, когда ярмарка шла на убыль, в Троицк привозили дыни, тыквы, арбузы. Везли их в большинстве своем для продажи оренбургские казаки из Новолинейных крепостей и постов (Николаевки, Алексеевки, Александровки и других укрепленных поселений ныне Варненского района).

Целинные, легкого механического состава супесчаные черноземы этих мест, обилие теплых солнечных дней создавали благоприятные условия для занятий бахчеводством. Вот и выращивали станичники чудо-арбузы огромные, медвяно-сладкие дыни, ароматно-пахучие местных сортов «дубянки», «костянки», вкусовые качества которых превосходили порой отменные сорта юга. Оттого-то и были новолинейные казаки монополистами в этом виде торговли, имели от бахчей добрый доход.

Все бы ничего, да карантинная служба была не в меру строга. Каждый воз арбузов подлежал основательной проверке. А осуществлялась она так. Проверяющий брал с воза из разных его мест 10 арбузов и разрезал каждый пополам. Нсли в числе этой десятки находился хотя бы один арбуз светло-розовый, недозревший, то считай, хозяин терпел полный крах.

Без лишних объяснений карантинщики щедро поливали воз с арбузами вонючей карболкой. После такой процедуры оставалось одно - немедля свалить груз в канаву. Заметьте, делалось это не ради.чьей-то прихоти, а ради недопущения «моровой» заразы, потому, что считалось, недозревшие арбузы являются причиной заболевания холерой.

Наивысший расцвет летней ярмарки в Троицке наступал где-то во второй половине июня и не ослабевал до середины августа, то есть до начала «молодого бабьего лета», до «третьего спаса». Разгар страдных дней жатвы заставлял постепенно тормозить дела коммерческие. Одним предстояло собираться до дому в путь-дорогу, другим - готовиться к недалекой суровой зиме.

И вот в канун большого церковного праздника -Покрова Пресвятой Богородицы (14 октября по новому стилю) - сворачивалась торговля, наглухо закрывались лавки и лабазы, пустели торговые площади. Меновой двор покидали последние караваны, уходившие вслед за отлетающими на юг птичьими стаями.

Гудевшая людским многоголосьем, бурлившая коммерческими страстями, играющая радужным разноцветьем Троицкая ярмарка закрывалась тихо, по-деловому спокойно, чтобы на следующий год вновь ожить, забурлить, вовлечь в водоворот ярмарочных дел азиатских, европейских, сибирских и иных торговых гостей.

Порой в разговорах, да зачастую и в газетных публикациях, когда речь заходит о дореволюционном Троицке, то почему-то называют его купеческим. Но это далеко от истинной действительности, так как из шести курий (сословий), на которые делилось городское население, вторая курия, в которую входило гильдийское купечество, была одной из малочисленных.

Основную массу троичан составляли первая и шестая курии, состоящие соответственно из постоянных обывателей и посадских людей (мещан). Коли давать Троицку более верное определение, то его следовало бы назвать не купеческим, а торговым городом, потому что все без исключения троичане, к какому бы сословию они не принадлежали, так или иначе были причастны к торгов ле, к ярмарочным делам, они жили торговлей, работали на нее.

Если же взять первые годы существования Троицка, когда он из крепости был преобразован в уездный город, то тем более купцов в нем были считанные единицы, даже в десятки раз меньше, чем высокородных дворян. Кстати, они-то и были первозачинателями торговых и фабричных дел. Являясь социальной опорой самодержа вия, дворянство имело монопольное право на развитие внутренней и внешней торговли, на создание мануфактур. Царский указ от 1767 года и манифест 1775 года, поддерживая дворянство через систему банков, касс и кон тор, провозглашали, что «никаких дел, касающихся до торговли и фабрик, не можно завести принуждением», позволяя дворянам «всем и каждому заводить всякого рода станы и производить на них всевозможные руко делия».

Вот почему родоначальниками Троицкой промышлен ности являлись дворяне-устроители первых салотопных, свечных, винокуренных и прочих заводиков. Им же принадлежит первенство и в открытии лавочной стационарной торговли. Правда, малочисленное купечество не мирилось с этим, а все решительнее и смелее заявляло о себе, считая, что дворянство должно «упражняться единственно в земледелии», а торговля и промышлен ность «сие есть жребий» их, предпринимателей.

Как бы ни стремилось царское правительство обеспечивать интересы дворян, ему, в силу быстро растущей внутренней и внешней торговли, приходилось брать во внимание и интересы купечества. Еще в царствие Петра I одним из мыслителей и реформаторов И. Т. Посошковым в «Книге о скудости и богатстве» говорилось, что «купе чеством всякое царство богатится, а без купечества никакое и малое государство быть не может».

Эту же мысль приводил и выдающийся историк, географ нашего края, автор пятитомника «Истории Российской», один из первых руководителей Оренбург ской экспедиции Василий Никитич Татищев, который считал необходимым всячески поощрять купечество, ибо «где оное свободно торгует, тамо и богато, а когда купечество богато, то все государство богато, сильно и почтенно».

Приводя в жизнь эти советы, а также оказывая «воспоможение» купечеству, учреждается Купеческий банк. Дети купцов на казенный счет направляются за рубеж для обучения коммерческим наукам. Екатерина II отменяет монополию казны, разрешает полную свободу предпринимательству.

Все эти меры, и главное, переориентация правительства с дворян на купцов, как на ведущую силу внутренней и внешней торговли, оказались практически верными шагами. Строительство и ввод в эксплуатацию все новых и новых железных дорог подкашивали гужевую и караванную доставку товаров, а все увеличивающийся объем денежных обращений, возникновения банков, бирж, акционерных обществ, все это вместе взятое вело к спаду меновой торговли.

Здесь-то и заявили свое веское слово оптовые купцы, ростовщики, биржевики и другие сторонники рыночной стационарной торговли. Они занялись строительством магазинов, торговых домов не в заречной степи, как это бывало, а в самом городе, перенося сюда центр торговли.

На месте снесенных приземистых обывательских халуп, на пустырищах возводят они не какие-нибудь деревянные лавчонки, а белокаменные с коваными дверями и ставнями, с лепными украшениями фасадов, просторные светлые здания, которые и поныне являются украшением наших улиц. Немало невзгод и трудных испытаний выпало за долгие годы на эти торговые здания, но и по сей день многие из них не только стоят крепко и монолитно, но и радуют глаз своей самобытной красотой. А такие здания, как Пассаж братьев Яушевых, как торговые дома купцов Бакирова, Валеева, Сено-косова, Кутузовой поистине составляют гордость нашего города, являются архитектурными шедеврами старины.

Видя, какие темпы набирало из года в год развитие ремесел, мануфактур, внутренней и внешней торговли, чувствуя, что товар на натуральный обмен в скором времени уступит место торгово-денежному обращению, что в свою очередь приведет к уменьшению такого надежного источника городской казны, каким являлись таможенные пошлины Менового двора, власти города делают ставку на другой, не менее щедрый финансовый источник - Азиатский гостиный двор. О том, какие большие надежды возлагали градоправители на гостиный двор видно хотя бы из того, что под его строительство в 1866 году был отведен участок земли на центральной, плац-парадной площади города.

Заняв фасадной стороной целый квартал главной улицы города - Оренбургской (ныне Октябрьская) и развернув крылья аркад вдоль соседних Васильевского и Николаевского переулков (ул. им. Климова и Разина), Гостиный двор как бы замкнул собой южную сторону площади, удачно вписавшись в ансамбль окружающих ее зданий, но уступив заглавное место величественному соборному храму во имя Михаила Архангела.

Вполне понятно, что полсотни торговых отсеков Гостиного двора не могли конкурировать по своему объему с шестьюстами деревянными лавками Менового двора. Но зато каждая из изолированных друг от друга секций-отсеков, расположенных за массивными ставнями, кованых дверей, секций, имеющих надежные подвальные склады, была заветной мечтой торговых гостей Троицка. Откупить у города на временное пользование любую из этих секций было не только престижно, но и неимоверно дорого. Купцы, конкурируя друг с другом, не жалели на это денег. Они заранее знали, что расходы окупятся сполна, что престижное торговое место - это незаменимая реклама товару и купеческому имени.

С раннего утра и до позднего вечера (без обеденных перерывов, санитарных дней) широко были распахнуты массивные ставни 80 кованых дверей, за каждой из которых покупателю были рады, как самому наилучшему другу. Покупателя не просто ждали, а зазывали, зашедшему помогали выбрать товар по душе, старались не выпускать его с пустыми руками.

Если лавки Менового двора закреплялись за определенными группами купцов: азиатских, европейских, внутренних, киргиз-кайсацких, то секции Гостиного двора не имели строгого распределения. Торговали своими товарами купцы в тех секциях, которые удалось арендовать. Потому-то рядом с секцией по продаже бакалеи могла оказаться секция мехов и пушнины.

Единственное правило, которого придерживались как хозяева Гостиного двора, так и коммерсанты, чтобы торговля шла более или менее специализированно, в зависимости от группы товаров. Поэтому, если вам, допустим, нужна была какая-то ткань, то к вашим услугам мануфактурная секция, в которой драп и батист, гарус и Кашмир, тончайшая кисея и домотканное полотно, китайский шелк и парусина. В общем, смотри, выбирай и бери хоть сотню аршин, если есть потребность и желание.

О разнообразии товаров, о том, что он был не только на любой вкус, но и на достаток покупателя, можно судить хотя бы по рекламному перечню того, что предлагал купец секции готового платья. Здесь, наряду с известными нам названиями - костюм, жакет, фрак -купец имел в продаже зипуны, озямы, распашницы, бекеши, кунтуши, поддевки с меховыми выпушками, епанчи, стеганые бешметы и множество других неведомых нам одежд.

Или взять табачную секцию. Для любителей этой продукции в секции имелись высококачественные табаки из далекого турецкого города Самсун, табак виргинский, трапезонт, дюбек, а также махорка, сигары, папиросы, табак нюхательный и жевательный. Здесь же трубки, табакерки, мундштуки, курительная бумага и даже кальяны.

После того, как стационарная рыночная торговля приобретала все больший вес, некоторые из заезжих торговых гостей стали навсегда оседать в Троицке. Они строили здесь жилые особняки, магазины. Зачастую купцов, желающих обосноваться, было так много, что городская управа вынуждена была отводить такие большие участки городской земли, что на них вырастали целые кварталы вновь построенного жилья. Пример тому Нижегородская улица (ныне ул. Советская), названная так в честь того, что большинство ее новоселов были купцы, переехавшие в Троицк из Нижнего Новгорода.

Еще вчера странствующие со своими товарами по белу свету купцы, а сегодня осевшие на постоянное жительство в Троицке, быстро стали осваивать все новые и новые городские территории, возводить на них торговые дома и магазины. В результате чего в городе возникают две торговых зоны, так называемых Верхнего и Нижнего базаров.

О том, что из себя представлял Нижний базар, нынче вообразить просто невозможно. И невозможно потому, что от его былого размаха и величия остались лишь штрихи. Правда, штрихи эти зримые, монументальные, знакомые каждому из сегодняшних троичан. Не останавливаясь на подробности их описания, о том, что и когда было, назову лишь выборочно отдельные здания торговых заведений и имена их бывших владельцев. Это здание нынешнего банка и магазина «Подарки», которое до революции принадлежало купцу Сыромятникову, это полуразрушенное здание бывшей школы № 17 по ул. Советской - бывший особняк купца Малофеева. Это знаменитый торговый пассаж братьев Яушевых (ныне - электромеханический завод) и расположенный напротив его не менее известный торговый дом Бакирова.

В зону Нижнего базара входили торговые дома многих именитых купцов.

Взгляните на фоторепродукцию (фото № 13). В кадре запечатлены торговые дома купцов первой гильдии Куту зовой, Валеева, Бухарина. В каком году сделан снимок? Неизвестно. Но ясно лишь то, что относится он к прошлому столетию, так как Васильевский переулок еще не замощен, не благоустроен и на его проезжей части видны глубокие колеи от телег и бричек. О раннем периоде фотоснимка свидетельствует и то, что будущий торговый дом купца Бухарина находился еще в строительных ле сах, еще не была завершена отделка фасада здания.

Но ни сохранившиеся до наших дней торговые здания, ни упоминаемая фоторепродукция не могут дать полного представления о Нижнем базаре. Ближе где-то к истине та репродукция, на которой отображен небольшой участок одной из торговых линий Нижнего базара, где на переднем крае снимка видна лавка торговца металли ческой посудой и жестяными поделками.

Вот из таких и подобных ей лавок и лабазов подсводчатыми и купольными крышами, из амбаров и легких навесов и образовывались специализированные базарные ряды. Количество которых на Нижнем базаре исчислялось буквально десятками. Назову лишь некоторые из этих базарных рядов да перечислю название продаваемых там товаров. Башмачный ряд (ботинки, сапоги, бахилы, бродни, ичиги), горшечный ряд (кувшины, латки, кринки, корчаги), перинный ряд (пух, перо, подушки, перины), калачный ряд (булки, ватрушки, шаньги, калачи, пряники, крендели), москательный ряд (охра, клей, сурик, олифа, различные красители). Сами говорят засебя названия таких рядов как сенной, дровяной, суконный, железо-скобяной и т. д.

Немало было рядов, где к основному товару, давшему название этому ряду примыкали лавки, торгующие как бы мы сейчас сказали сопутствующими товарами. Так, например, каретный ряд, где был большой выбор: бричек, ходков, двуколок, рессорных карет, кабриолетов, дрожек, многоместных дилижансов, саней и прочих средств гужевого транспорта. Тут же продавали: хомуты, дуги, сбрую простую и наборную, сбрую с бубенцами, вожжи, кнуты, поддужные колокольчики, а также сыромять, деготь, колесную мазь.

Или еще пример. В мебельный ряд, где предлагали стулья, деревянные двухспальные кровати, где для состоятельных аристократов были лавки с гнутой «венской», плетеной, мягкой мебелью, с мебелью из самого ценного палисандрового дерева, темно-красной и буро-шоколад ной расцветки, вклинивалось несколько лавок так называемой Зеркальной линии, торгующих «светлым» това ром: зеркалами, бисером, стеклярусом, бусами и другими женскими украшениями.

Несколько поодаль от остальных тянулись лавки мясного и рыбного рядов и оба этих ряда имели богатейший выбор различных продуктов, свежих, соленых, копченых, вяленых, сушеных. Так в рекламном проспекте рыбного ряда перечисляются: осетрина, и белорыбица, визига и балыки, стерлядь и горбуша, сельдь пряного посола.

На особицу был самый большой и богатый - мучной ряд. А особенность его заключалась не столько в разнообразии муки, которой были заполнены амбары и лари мучных навесов, где имелась мука: обойная, обдирная, сеянка, мука из ржи, овса, ячменя, гороха, гречневая для блинов, а столько в том, что здесь в этом ряду производились самые крупные на Нижнем базаре торго вые сделки. Здесь и биржевые маклеры, коммивояжеры, оптовые прасолы, договаривались о закупках крупных партий крупчатки, которая пользовалась огромным спросом в зарубежных государствах.

Не случайно по-видимому, чтобы как-то ограничить объем экспортной торговли хлебом, царское правитель ство в 1912 году разработало проект указа о введении хлебной монополии. Но уже сам слух о проекте встретил такое сопротивление со стороны крупных хлеботорговцев, что правительство заколебалось. А тут на пороге 1914 год, год начала первой мировой войны. Так что задумка осталась задумкой.

Нижний базар завершался двумя неторговыми ряда ми: кузнечным и банным. Как тот, так и другой тянулись вдоль правого берега реки Увельки и в отличие от остальных базарных рядов на них размещались не тор говые линии, а дома, в которых жил мастеровой, ремес ленный и прочий люд. Кузнечный ряд, вполне понятно, населяли кузнецы, где рядом с их домами находились кузницы (от этого ряда остался лишь островок земли, что на реке Увельке рядом с кафе «Бережок»). Там, где сейчас между действующим и строящимся мостами через реку Увельку расположились гаражи, где протянулась ул. им. Горького и был в свое время банный ряд. Здесь жили банщики, костоправы, рудометцы (кровопускатели), пиявочники, бабки-повивалки. Их рабочими местами были бани, топившиеся как по-черному, так и по-белому. В банях не только мылись, парились, но и изгоняли хворобу, помогали роженицам. Кое-кто из домовладельцев банного ряда занимался тем, что содержал злачные заведения (бардаки низкопробного типа) для невзыскательной сермяжной публики, собиравшейся по ночам на свет красного фонаря, как бабочки на огонь костра.

Как в годы рассвета меновой торговли, так и в пору становления рынка, ведущей фигурой был и остался купец. Неоспоримо точными оказались высказывания сподвижников Петра I Ивана Посошкова и Василия Татищева о купечестве, как о становом хребте богатства империи. Да, именно от их предпринимательской находчивости, от их умения делать капитал, всецело зависела финансовая мощь государства российского.

Указом 1775 года все купцы были разделены на гильдии. К первой гильдии были отнесены «первостатейные» купцы, имеющие капитал свыше 10 тысяч рублей. Во вторую гильдию входили «среднестатейные» купцы, имеющие от одной до 10 тысяч рублей. И, наконец, купцы «меньшей статьи», имевшие капитал от 500 до тысячи рублей, относились к разряду третьей гильдии.

Такое разделение купцов на три гильдии продолжалось до 1863 года. После чего третья гильдия была ликвидирована и мелкие торговцы, владельцы небольших лавчонок уже не могли относиться к купеческому сосло­вию. Но это вовсе не означало, что путь в гильдейство им был заказан. Все зависело от предпринимательской хватки, так что даже начинающий коробейник, торгующий всевозможной мелочевкой, мог со временем сколотить состояние, открыть «собственное дело» и стать претендентом на вхождение в разряд купечества.

А стать купцом в ту пору, когда рыночная торговля взяла верх, было куда престижнее, чем иметь самое родовитое дворянское звание. В последние десятилетия прошлого века русские купцы уже не имели ничего общего с персонажами купцов из пьес А. Н. Островского. Их уже нельзя было причислить к серым, глупым хапугам из «темного царства». Возьмите, к примеру, любого из первостатейных купцов в Троицке, действовавших в начале 20-го столетия таких как братья Радеевы, Валеев, Пупышев, Зарубин, как купцы-заводчики Зуккер, Поклевский, Лорец; и о каждом из них можно сказать как о людях высокого интеллекта и прогрессивных взглядов.

Лучше всего могут охарактеризовать облик русского купечества строки Ф. М. Достоевского, написанные им в 1876 году. Вот что он писал: «Прежние рамки прежнего купца вдруг страшно раздвигаются в наше время, С ним вдруг роднится европейский спекулянт, на Руси, еще и прежде неведомой, и биржевой игрок. Современному купцу уже не надо звать к себе на обед «особу» и давать ей балы, он уже роднится и братается с особою на бирже, в акционерном собрании, в устроенном месте с особою в банке; он уже теперь сам лицо, сам особа. Главное он вдруг увидел себя решительно на одном из самых высших мест в обществе, на том самом месте, которое во всей Европе давно уже и официально, и искренне отдано миллиону».

Ясно без комментариев, что увидеть себя на одном из высоких мест в обществе мог не каждый купец, а только избранные из них, достигшие зенита коммерческой славы. Но вот достигнуть ее удавалось далеко не многим. Да и шли к этой вершине большинство из купцов путями темными, нечестными. Ведь не случайно бытовала в народе мудрость, гласившая: «Трудом праведным не наживешь палат каменных».

Первоначальное накопление капитала строилось как правило на обмане ближайшего, на разбое, грабежах и даже на крови. Исключение составляли купцы, которым как, к примеру, тому же Башкирову нежданно-негаданно повезло с наследством, или как основателю купеческого рода Яушевых посчастливилось найти в пустыне ларец с драгоценностями. Некоторая часть новоявленных купцов начинала свой путь в большую торговлю с приказчичьей должности у какого-нибудь именитого купца.

Характерной особенностью предпринимателей стационарной торговли было то, что в основе своей это были люди оборотистые, рискованные, с особым складом ума. Американский историк Р. Пайпс дал характеристику этих людей так: «Русский купец, как правило, не знал грамоты даже если и ворочал миллионами. И даже умея читать и писать, он все равно не знал, как вести бухгалтерские книги и предпочитал полагаться на память. Многие успешные предприятия разваливались после смерти своего основателя, поскольку наследники не могли продолжить их из-за отсутствия бухгалтерских книг».

Зачастую купец, не обладавший особой грамотностью, но имевший расчетливый ум, врожденный талант пред­принимателя, старался всецело опираться на смышленных находчивых помощников-приказчиков. А стать настоящим приказчиком, так же как и настоящим купцом, удавалось не каждому. Зато своеобразную торговую школу - роль мальчика на побегушках, исполнять приходилось любому. Это когда подросток или юноша, отданный в обучение к купцу, начинал с того, что доставлял вещи, продукты на дом покупателя, выполнял подсобные работы, был курьером у приказчика. И только со временем, когда такой ученик «пообтешется», освоится, когда пройдет проверку на честность, научится беглому счету в уме, овладеет способностью общения с покупателем, только тогда из мальчиков его переводили в младшие продавцы.

В прошлом веке в частных купеческих лавках не было твердых, заранее утвержденных цен. Хозяин-владелец лавки или торгового дома, выдавая товар приказчику для продажи, называл приблизительную цену. Ее-то приказчик брал за ориентировочную основу, но сам мог продавать дороже или дешевле, в зависимости от обстоятельств, от того, кто покупал и сколько брал.

Словом, он был волен и при умении торговать такой приказчик и к хозяину не залазил в карман, и себя в начете не оставлял, порой имея барыш побольше установленного купцом жалованья.

Автору этих строк много раз приходилось в прошлые годы встречаться и беседовать с бывшими купеческими приказчиками и вот, когда разговор шел по душам, то они рассказывали о «секретах» своей работы, заключающихся в умелом подходе к покупателю и выгодному сбыту товара. Вот, к примеру, что рассказал один из приказчиков мануфактурной лавки:

- Закупил как-то мой хозяин большую партию шелка на одном из российских заводов. Шелк добротный, цвет пригожий-пурпурный, под вкус покупателей из «орды». А вскоре, надо же такому случиться, один из караванщиков предложил закупить у него оптом не меньшую партию шелка, но уже настоящего, китайского. Расцветка почти та же, броская, ярко-красная. Цена сходная. Перепродай - быть прибыли. Но возникла задача - как сделать так, чтобы обе партии шли на равных. И далее приказчик рассказал, как пришлось ему на собственные деньги закупить в соседней бакалейной лавке ящик леденцов да несколько связок кренделей, поставить ведерный самовар. И пока он разжигался, послал вдоль торговых рядов своего помощника-зазывалу, вручив ему кусок шелка как образец. А когда приехало несколько повозок и в лавку зашли покупатели казахи, то им первым делом был предложен чай с ле­денцами. И только после попросили выбирать товар. Бери, мол, на выбор из любого тюка сколько угодно аршин, бери не пожалеешь.

Вот и брали особо не вдаваясь какой тут шелк российского, а который китайского производства. Тем более, что после чая, да обходительного приема покупатель становился добрее. А когда он покидал лавку, то приказчик обязательно вручал ему бесплатный презент. Оторвет на платок или косынку ситцу поярче, да поцветастей, «на вот апайке твоей от меня подарок». А в карман сыпнет пару горстей леденцов, мол, гостинец пацанам. На прощание за порог проводит и скажет: «Аида, всегда заглядывай, рады будем». Вот и становится такой покупатель из случайного постоянным. Становится живой рекламой этой лавки не только в своем, но и в соседнем аулах.

Одной из замечательных черт, свойственных первостатейным потомственным купцам, было безукоризненное соблюдение чести делового человека и купеческого имени. Можно привести бесчисленное количество примеров, когда ни расписки, ни акты, ни письменные договора, а обычное честное слово, данное купцом кому-то, было куда крепче любого соглашения писаного на гербовой бумаге и скрепленного подписями и печатями.

Не сдержи купец слово, не выполни ранее обговоренное условие - это значило самому себе подписать суровый приговор. Это значило навлечь на себя позор и презрение всего коммерческого люда, навсегда закрыть себе путь в купечество. Это было значительно хуже, чем прогореть, потерпеть финансовый крах и даже хуже, чем попасть на отсидку в долговую яму.

Купец, посрамивший честь, становился изгоем общества. Вот почему в купеческой среде бытовало непреложное правило; точнее неписанный нравственный закон: «Прибыль превыше всего, честь - выше прибыли». И расхожая поговорка: «Договор - дороже денег».

Нельзя умолчать еще об одной положительной стороне истинного российского купечества - это меценатство и благотворительность. Не случайно поэтому наш современник, большой знаток исторического прошлого России, доктор экономических наук, вице-президент Союза предпринимателей и арендаторов России П. Т. Драчев, характеризуя русское предпринимательство, указывает на один из основных законов бизнеса, суть которого заключалась в том, что «достичь личного благосостояния может только тот, кто умножил благосостояние других».

Прочитав эти обобщающие выводы о российском купечестве, читатель вправе задать вопрос - не идеализирует ли автор купеческое сословие, как самое непогрешимое, не приукрашивает ли историческую действительность? Отвечаю. Нет, не идеализирую купцов, не приукрашиваю и не фальсифицирую исторические факты. Все дело в том, что когда речь заходит о чести, достоинстве, благородстве купечества, то прежде всего имеются ввиду не первооснователи купеческого рода, те и грешили по-крупному и грехи замаливали по большому счету, жертвуя большой капитал на строительство церквей, часовен, богаделен, сиротских приютов. Не о них речь, а о их потомках - высокообразованных, прогрессивно настроенных, душой радеющих за процветание родного города и российского отечества.

Ничего общего не может иметь с настоящим российским купечеством и слой торгашеской пены, клан скороспелых купцов, презрительно именуемых в народе «аршинным сословием». А народился этот клан в лихую годину. Первой мировой войны, когда верноподданнические лозунги ура-патриотов, вести войну до победного конца, когда с легкой руки военно-промышленных комитетов, ведающих распределением военных заказов, в российскую торговлю ринулся поток рвачей, причисляющих себя к купечеству.

О том, что это были за купцы, какие нравы царили в этом сборище, частенько рассказывала троичанам уездная газета «Степь». Так, в одном из номеров за 1915 год секретарь редакции Самуил Цвиллинг рассказал о диких нравах новоявленных толстосумов. А суть факта такова. Пьяный купец Нюнькин проиграл в карты дворянину Алдошкину свою жену на вес по 9 рублей 20 копеек за каждый пуд. При этом дворянин поставил условие, что долг купцу он зачтет не больше, как за три пуда живого веса. Купец взвесил свою жену. Ее вес оказался 3 пуда 12 фунтов. Тогда дворянин потребовал остальной долг наличными деньгами. После этого разыгралась кровавая драка. Резюмируя сказанное, С. Цвиллинг писал: - И если сдирание семи шкур с потребителя является характерным признаком «общественной» деятельности этих героев тыла, то приведенный выше случай продажи на вес жены, как бы завершает собой картину вакханалии и разнузданности аршинного сословия».

1915-1916 годы, когда война России с кайзеровской Германией породила в стране разруху, развал промыш­ленности, неимоверный рост цен, спекуляцию, из обращения напрочь исчезло золото и хлынула лавина бумажных денег, а все это вместе взятое привело к развалу рынка, к окончательному краху российского купечества.



ЖЕМЧУЖИНА ИЗ ОЖЕРЕЛЬЯ

Среди исторических достопримечательностей бывшего уездного Троицка, некогда считавшегося в России образцом градостроительной планировки, имеющим строго прямолинейную сетку улиц и переулков, особое место отводилось Михайловской площади (ныне Центральная).

Примечателен тот факт, что место расположения этой площади было запроектировано в те годы, когда все имеющиеся постройки Троицкой крепости еще не выходили за пределы оборонительных рва и вала. Или точнее сказать, когда будущий город компактно вписывался в квадрат улиц Набережной, Базарной, Бакакинского и Васильевского переулков (ныне ул. Красногвардейская, им. Ленина, Пионерская, им. Климова).
Долгие годы и даже десятилетия будущая заглавная площадь города оставалась ничем иным, как пустырищем, лишь изредка используемым для построений и парадов войск крепостного гарнизона. Даже в канун приближающегося столетия Троицка, судя по фотокопии инструментально снятого в 1835 году «Плана окрестностей города Троицка», когда уже начали прорисовываться первые жилые кварталы Форштадта и Слободки, площадь оставалась в первозданном виде и безымянной.
Так продолжалось до 60-х годов прошлого столетия. То есть до той поры, пока на свободном участке не началось строительство нового православного храма. По давно сложившейся традиции все церкви в Троицке, за исключением Соборной во имя Пресвятой Троицы, закладывались по осени. А объяснялось это тем, что осенью, когда убраны хлеба, отшумели ярмарочно-торговые страсти, наступало самое благоприятное время года для всевозможных торжеств и престольных праздников.
Вот и закладка новой Соборной церкви на плац-парадной площади первоначально намечали провести в Михайлов день (8 ноября по старому стилю), но известие о том, что в первых числах июня 1868 года Троицк посетит Великий князь Владимир (сын Российского императора Александра II), заставило духовные и светские власти города пересмотреть ранее намеченное и ускорить срок закладки храма, приурочив это торжество к дням пребывания Великого князя в Троицке.
Однако, название соборного храма решили оставить таким, каким это было задумано ранее — во имя Архангела Михаила. И объяснялось это тем, что Архангел Михаил почитался православной церковью, как Архистратиг, т. е. верховный полководец святого воинства, покровитель военного люда и ратных дел. Для Троицка, где первоначальный период основным населением были служивые люди гарнизона и их семьи, это имело большой смысл.
Что касается самой идеи строительства нового храма, то она диктовалась тем, что Святотроицкий или как его звали в просторечии Уйский старый собор стал тесным для все увеличивающегося числа прихожан. Да и центру растущего, входящего в зенит ярмарочной славы Троицка, требовалось самое величественное сооружение, которое бы стало доминантой и удачно вписывалось в ансамбль окружающих площадь зданий.
Без преувеличения, точно и образно называли в свое время троичане Михайло-Архангельский собор жемчужиной в ожерелье других храмов и зданий города. Троичане старшего поколения помнят как величественно выглядел собор, как великолепно он украшал центр города, как гармонировал собор с тем, что его окружало и каким инородным телом грязно-серым, безликоказенным выглядит на этом фоне трехэтажная коробка нынешнего административного здания бывшего ГК. КПСС.
Наши пращуры по грошам и копейкам собирали средства на постройку первозаглавного храма, безвестные мастеровые воздвигали это рукотворное чудо архитектуры, не жалели денег на его строительство купцы и так называемые — отцы города, но разве могли предполагать те, кто увековечил память народных умельцев, память Архангела Михаила, что спустя всего несколько десятков лет другие «отцы города» не пожалеют народных денег на то, чтобы взорвать этот храм и увековечить о себе изуверскую память.
Случись бы такое кощунство в начале 20-х годов, когда еще в ходу были такие лозунги лэфовцев и пролет-культовцев, призывающих: «Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля, разрушим музея, растопчем искусства цветы» было бы понятно. Но произошло это варварство совсем недавно — в 1967 году.
После окончания строительства и освящения соборного храма во имя Архангела и Архистратига Михаила ранее безымянная площадь, на которой поднялся собор, получила название — Михайловской.
Являясь сердцевиной городских кварталов, центральной площадью, она как и подобает отличалась от других площадей Троицка тем, что находилась в окружении солидных внешне привлекательных административных и финансово-коммерческих зданий и жилых особняков.
На Михайловскую площадь всеми своими окнами смотрело здание городской управы, ее украшали здания Сибирского торгового банка, Окружного казачьего суда, покои настоятеля собора, жилой особняк и торговый дом купца Сенокосова.
Протянувшись на весь квартал по главной Оренбургской улице и выбросив свои крылья на прилегающей к Михайловской площади Васильевского и Николаевского переулков, как бы уступая красное место величественному белокаменному храму, замыкал площадь с южной стороны Гостиный двор или иначе называемый — Торговыми рядами. Если Михайло-Архангельский собор считался главным духовным храмом города, то Гостиный двор по праву был торговым храмом Троицка.



ЩИТ ПОРУБЕЖЬЯ, ОПОРА ОТЕЧЕСТВА


В начале 20 века в России существовали: Амурское, Астраханское, Забайкальское, Донское, Сибирское, Семиреченское, Кубанское, Уральское (Яицкое), Уссурийское и наше Оренбургское казачьи войска. В 1917 году к этим войскам добавилось Енисейское казачье войско, состоящее из небольшого количества иркутских и красноярских казаков, а также был сформирован Якутский казачий полк. 
Таким образом, в подчинении Казачьего отдела Главного штаба Военного министерства России было 11 казачьих войск. Во главе каждого из этих войск стоял «наказный» или, иными словами говоря, назначенный атаман. Этот атаман чаще всего был генерал-губернатором и подчинялся непосредственно атаману всех казачьих войск, которым с 1827 года в обязательном порядке становился очередной наследник царского престола.
Среди других казачьих войск наше, Оренбургское, отличалось тем, что оно по всем основным параметрам твердо шло в основной тройке, уступая лишь Донскому и Кубанскому, по численности казачьего населения и числу казаков, способных нести военную службу.
Если эти данные нашего войска сопоставить с данными Уральского (Яицкого), то они будут выглядеть следующим образом. В станицах, поселках и хуторах, расположенных на территории трех отделов Оренбургского войска, проживало 533 тысячи казачьего населения. 27 тысяч казаков могли в любую минуту встать в боевой строй. Население Уральского войска составляло 166 тысяч человек, на военной службе у него было 11,5 тысяч строевых казаков. Еще более разительное отличие имело Оренбургское войско от других в том, что в его распоряжении находилось огромное, бесценное богатство — многие сотни тысяч десятин частно-владельческой (офицерской), станично-надельной (общинной) земли и более 3 миллионов нетронутых плугом земель, так называемого «войскового запаса».
Из многочисленных документальных, архивных источников, из мемуарной литературы, из газетных публикаций историков и краеведов неоспоримо и глубоко обоснована еще одна отличительная особенность Оренбургского казачьего войска — это его солидный возраст. К примеру, на этот счет можно прочесть в репринтном издании (автор В. Семенов), выпущенном в канун Учредительного круга Оренбургского казачьего войска в декабре 1991 года, дословный документ из Сборника указов за 1913 год.
В этом сборнике на странице 857 сказано, что 23 сентября 1912 года Военный Министр России генерал от кавалерии В. А. Сухомлинов обнародовал Высочайшее повеление: «Государь император, в 23 день сентября 1912 года, Высочайше соизволил на присвоение Оренбургскому казачьему войску старшинства с 1574 года, со времени постройки воеводою Иваном Нагим детинца (острожка) Уфы, в состав гарнизона которого входили Уфимские казаки, большая часть коих в 1742 году была переведена в г. Оренбург и впоследствии вошла в состав Оренбургского казачьего войска».
Исходя из этого, Оренбургское казачье войско по старшинству является вторым, уступая только Донскому войску, которое образовано в 1570 году. Наше войско на 17 лет старше Уральского (Яицкого) и на 22 года Кубанского. Не говоря уже о таких казачьих войсках, как Амурское или Уссурийское.
Основной костяк Оренбургского казачьего войска, его планомерное и четкое формирование, как военной, так и территориальной единицы Российского воинства, закладывались с приходом к руководству Оренбургским краем наместника царя, бригадного генерала, тайного советника, графа Ивана Ивановича Неплюева. Это благодаря ему огромная территория Оренбургского края, на которой располагались многие десятки Российских слобод, острожков, зимовий, в которую входило 11 башкирских и пять мещерякских кантонов, была обустроена в укрепленную оборонительную зону.
Это И. И. Неплюевым было положено начало закладки многих крепостей и редутов. Ему лично принадлежит и инициатива строительства нескольких укрепленных линий. В частности, с целью предотвращения набегов кочевников или, как тогда называли, «ордынцев», И. И. Неплюев приступил к сооружению «засечной черты» — Яицкой укрепленной пограничной линии, которая тянулась от Оренбургской крепости вверх по течению реки Яик (Урал).
И как бы продолжением этой линии были укрепленные линии Верхне-Уйская и Нижне-Уйская. В центре этих двух дистанций находилась главная крепость Новотроицкая (г. Троицк), о которой ее основатель, а следовательно и основатель нашего города И. И. Неплюев впоследствии скажет: «Устроя крепости и редуты, снабдив гарнизоны... за полезное признал и на Уйской линии построить одну крепость познатнее...»
На этих пограничных линиях, протянувшихся вдоль зек Урала и Уя, и были основаны опорные пункты: крепости, сторожевые форпосты, редуты, кордоны, пикеты, в которых несли сторожевую службу оренбургские казаки. Причем несли ее, как бы мы сейчас сказали, «по месту жительства», так как они были не только служивыми, но и поместными казаками, жили не в казармах, а в своих куренях-домах со своими семьями, занимались землепашеством и скотоводством и обязаны были исправно исполнять сторожевую военную службу.

Крепости и редуты, потеряв со временем свое первоначальное военно-оборонительное значение, стали постепенно обрастать форштадтами, предместьями, превращаться в крупные станицы и казачьи поселки, население которых первоначально состояло из приписанных в казаки «убеглых» крестьян, колодников, захребетников, «монашеских детенышей», бобылей, из людей, не помнящих родства, из «инородцев» — башкир, мещеряков, чувашей, тептярей, мордвы. Словом, из разносбродного, отчаянно-рискованного, вольнолюбивого народа, стекающегося в Оренбургские степи из разных мест. Именно они-то и создавали своеобразный людской пласт, а создавался этот пласт, как уже подчеркивалось выше, благодаря усилиям И. И. Неплюева. Это он первым увидел в новопоселенцах из убеглых и бродяжек людей, способных взвалить на свои плечи нелегкий и опасный груз ратников и стражей, способных осознать всю полноту ответственности за судьбу России-матушки.
Вот почему И. И. Неплюев писал царице Елизавете Петровне: «Все крестьяне, что ни есть в Исетской провинции, не суть тамошние, природные, но сходцы из разных мест, бывшие помещичьи крестьяне... Ежели их всех помещикам отдавать и штрафы чинить, то оные слободы весьма опустеют...».
Обоснованное мнение Ивана Ивановича Неплюева было правильно понято и воспринято императрицей, и она повелела не отлавливать беглых крестьян помещичьих и заводских работных людей, а вместо каторги и рекрутчины «записав беглое в казаки вечно, так всем и быть».
В 1835—1836 годах укрепленная пограничная линия с верхнего течения рек Урала и Уя была перенесена в глубь киргиз-кайсацких земель. Она прошла по прямой от Оренбурга и Орска к устью реки Уй и в отличие от прежней Уйской линии стала называться «Новой линией». Обширная территория земли, прирезанная к землепользованию Оренбургского казачьего войска, называлась «Новолинейной», а казаки, несшие здесь службу,— «новолинейцами».
Более 30 военных постов-поселений было основано на Новолинейной территории. Здесь были построены такие крепости, как Владимирская, Алексеевская, Николаевская, Аненская, Михайловская и целый ряд других, в которых как и в девяти редутах и 12 пикетах, жили поначалу военно-служилые казаки, переселившиеся с семьями из внутренних станиц и старых крепостей.
Вновь построенные крепости обносились деревянными заплотами (заборами), имели деревянные башни по углам, на стенах и башнях устанавливались пушки. Вокруг крепостей обязательно шел глубокий ров, по борту которого устраивались рогатки. Учитывая то, что у «ордынцев» на вооружении были лишь стрелы да пики, то, вполне понятно, такие крепости были по существу для них неприступными.
В 1842 году после ликвидации бывшего Ставропольского (Калмыцкого) войска его личный состав переселили для несения сторожевой службы на земли Новолинейной территории. Сюда же с середины XIX столетия началось интенсивное переселение крестьян из Укра ины, Тамбовской, Курской и других густонаселенных губерний центра России.
Оренбургское казачье войско подразделялось на три военных отдела (округа). Первый отдел носил название Оренбургский и, по данным на 1913 год, на его территории располагались 22 казачьих станицы. Наиболее крупной из них была Орская.
Если Первый отдел занимал юго-западную часть Оренбургской губернии, то Второй, Верхнеуральский отдел, был в центральной части территории губернии. В его составе находились 15 станиц, в числе которых можно назвать станицы Наследницкую, Велико-Петровскую, Магнитную, Степную.
Военно-административным центром Третьего Троицкого отдела Оренбургского казачьего войска был город Троицк. Троицкий третий казачий отдел (округ) занимал северо-восточную часть губернии. Он охватывал большую территорию нынешней Челябинской области, часть территории Курганской и Кустанайской областей.
Если не брать в расчет казачьи поселки и хутора, а учесть только одни центры этих поселений — станицы, то их было в нашем округе 16. Это станицы Кундравинская, Травниковская, Коелгинская, Еманжелинская, Миасская, Долгодеревенская, Челябинская, Еткульская, Каратабанская, Нижнеувельская, Кособродская, Ключевская, Березиновская, Михайловская, Усть-Уйская, Звери-ноголовская.
Вот и представьте мысленно размах территории Троицкого отдела, если казачьи земли станиц Кундравинской и Травниковской на западе вплотную подходили к отрогам Уральских гор, то на противоположной восточной стороне, земли станицы Звериноголовской граничили с Тобольской губернией, а станичники из Усть-Уйской пасли коней, пахали землю в пойме реки Тобол.
Довольно-таки протяженной полосой растягивались казачьи землевладения Троицкого отдела и с севера на юг. Проведите на карте по прямой линию от села Долго-деревенское через Челябинск, Еманжелинск, Южно-уральск к Троицку и далее опять на юг, в пределы Казахстана, то только здесь, в Кустанайской области, на правобережье степной реки Тогузак, вы найдете южную точку границ нашего отдела — село Михайловка (бывшая станица Михайловская).
Самой крупной по численности казачьего населения была в Троицком отделе (округе) станица Челябинская.
Несколько уступали ей Усть-Уйская, Ключевская, Еткульская и Кособродская. Если военно-административным центром для всех станиц отдела был город Троицк, то главным управленческим центром в нем, своеобразной штаб-квартирой было здание, что находилось на углу главной улицы города — Оренбургской (Октябрьской) и Марковского переулка (ул. Красноармейская), сейчас здесь располагается гор-райвоенкомат.



ГОРОД ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫХ ТРАДИЦИЙ

Смутное, неспокойное время пришло на нашу землю. Нет такого дня, когда бы радио или телевидение, центральные газеты и журналы не приносили бы потрясающую весть о все новых и новых межнациональных конфликтах. А сопровождаются они не просто полемикой о суверенитете, не просто спорами о территориальных неувязках, но и порой непримиримой враждой, кровавыми распрями.
Казалось бы, а нам-то — троичанам, что до всей этой между усобной грызни, до всех этих стычек. Ан нет! Оказывается и до нас, пусть глухо, но все же доходят отзвуки тревожных событий в Нагорном Карабахе, Молдове, Чечено-Ингушетии, Прибалтике... И что самое страшное, так это то, что эти отзвуки сеют в душах некоторых из троичан семена сомнений и межнациональной подозрительности.
Не знаю как вам, дорогие читатели, а мне лично приходилось не раз и не два выслушивать разноречивые эмоциональные высказывания отдельных горожан. Одни из них утверждают, что Троицк — это исконно татарский город. Другие доказывают, что стоит он якобы на насильственно захваченной русскими у казахов земле. Третьи же не соглашаются ни с первыми, ни со вторыми и выдвигают свой аргумент, мол только башкир надо считать коренными жителями, остальные все — колонизаторы или пришлые.
Спрашивается, какая из этих версий основана на истине? Ответить можно однозначно. Никакая. В подтверждение такого вывода давайте обратимся к исторической летописи.
Так вот, на одной из ее страниц мы можем найти полное отрицание первой версии. Дело в том, что татары в массе своей обосновались в Троицкой крепости где-то в конце сороковых, в начале пятидесятых годов 18-го столетия. То есть в ту пору угасания военно-оборонительного значения крепости и становления меновой торговли и Троицкой ярмарки. Первые семьи татарских купцов были завезены в Оренбург в Сеитову слободу и в Троицк в Нижний Форштадт И. И. Неплюевым из Астрахани и Казани «дабы торг вели».
Довод о том, что Троицк воздвигнут на захваченной у казахов земле, надуман и необоснован с любой точки зрения. И прежде всего с той, что не было никакого захвата казахской территории, а было, как трактует история, такое обстоятельство, когда «Абдул-Хаир, хан Малой Киргиз-Кайсацкой орды, теснимый джунгарами, решил отдаться под покровительство России... В 1730 году он начал переговоры с уфимским воеводой бригадиром Бутурлиным, а вскоре затем отправил своих посланников Кутлу-Бега Коштаева и Сеида-Кули Кайдагулова в Петербург...».
С этой же целью, но уже в январе 1733 года депутация киргизских старшин не только Малой орды, но и Большой и Средней орд, возглавляемая сыном хана Эрали-Султаном, вновь побывала в Петербурге и наконец-то добилась высочайшего согласия и царской милости на принятие киргиз-кайсацких орд в подданство России. Как говорится, комментарии излишни.
Абсолютно нет никаких оснований заявлять о башкирах, как о коренных жителях окрестностей Троицка. Действительно, оседлые башкиры являются аборигенами Южного Урала, это на их землях располагается большое количество сельских и городских поселений нынешней Челябинской области. Однако, на территории Башкирии находилась лишь мизерная часть Троицкого уезда — его северо-западная окраина (район нынешнего г. Миасса).
А вообще-то спор о том, кто «хозяин земли», кто ее исконный владелец — дело никчемное, бесперспективное. Из древних письменных источников, из материалов археологических раскопок видно, что наше степное Зауралье в первом тысячелетии до н. э. было заселено скотоводческими племенами ираноязычных сарматов и аланов.
Названия некоторых рек, урочищ, поселений, имеющих фино-угорские топонимы, свидетельствуют о том, что до тюркоязычных народов, то есть до первых веков уже нашей эры, в междуречье Уя и Увельки жили именно те племена, которых можно было бы по праву назвать — хозяевами земли. Так что немудрено, что, к примеру, те же унгры (венгры) могут считаться аборигенами наших мест.
В общем давайте не будем спорить о том, кто из нас коренной, а кто пришлый. Лучше возьмем пример с наших предков, с троичан старших поколений, которые всегда жили в мире и полном согласии. И это, учтите, тогда, когда была сильна вера в бога, когда исповеды-вались различные религии. И еще одно. Для того, чтобы меньше возникало бездоказательных гипотез, сомнений, меньше было эмоциональной сумятицы — давайте-ка лучше изучать историю родного края, его прошлое. Давайте помнить истину: тот, кто не знает прошлого, у того нет настоящего и не появится будущего.
В первые годы своего существования Троицк, как об этом свидетельствуют архивные документы, был в основном населен «отставными от воинской службы штаб, обер и унтер-офицерами, солдатами, малолетками и казаками».
Очень незначительной была первоначально так называемая обывательская прослойка. К примеру, из описа-ния,составленного землемером Головачевым следует, что в конце XVIII столетия в городе было: «Купеческих домов 12, в них купцов мужеского полу 17, женска 13. Мещанских домов 13, в них мужеска 30, женска 24. Разночинческих дворов 96. В них мужеска полу 122, женска 187. Священно- и церковнослужительских 3 двора, в них мужеска 12, женска 15. Дворовых людей, состоящих при домах: мужеска 41, женска 31 душа». И были «души» в основном русские, исповедывавшие православную веру. Не случайно поэтому даже тогда, когда город уже имел «улиц больших 4, выходящих проулков 10» первыми культовыми зданиями были: «Собор каменный во имя живоначальной Троицы, приходская церковь о двух этажах во имя Николая чудотворца с приделом успения Присвятые Богородицы».
В последующие годы, когда Троицк из порубежной крепости превратился в город торгов.ой славы, в административный центр огромного уезда, то вполне понятно, он вырос из «первоначальных одежд» и описание о том, что «оный расположен на возвышенном ровном месте при большой столбовой дороге, лежавшей из города Уфы и приближности реки Уя. Выстроен по прожектерованному плану, имеет фигуру правильного параллелограмма. Огражден валом и рвом с девятью по углам и на средине бастионами. В окружности имеет 2 версты 396,5 сажен, «навечно ушло в историю».
Рос город, раздвигались его границы и соответственно росла численность проживающих в нем. Счет «душ» уже шел не на десятки и сотни, а на тысячи. Причем, как и в годы основания Троицка, преобладающая часть населения — русские. Разве не об этом свидетельствует тот факт, что к столетнему юбилею города в нем уже действовало 10 православных церквей.
При этом каждая из церквей воздвигалась, как правило, на вновь обживаемом месте «городской селитебной земли», или как мы бы теперь сказали — во вновь строящемся микрорайоне. Православные храмы не только в предместьях и слободах города, но и в его центре выполняли главенствующую роль на строго определенной территории — приходе. К примеру, церковь во имя Александра Невского, в просторечии называемая Амурской церковью, обслуживала прихожан предместий Амур, Кирсараи и других заречных слобод. В этом, как и в других храмах, не только проводились богослужения, но и свершались акты гражданского состояния, в частности, велись метрические записи на вновь рожденных.
Некоторые из церквей имели специфическую направленность и вели службу в основном с определенным составом верующих. Взять, допустим церковь, действующую при мужской гимназии. Или гарнизонную церковь Здание этой церкви сохранилось и поныне. Расположено оно на Майской площади и используется сейчас как лыжная база и дискотека.
Для большинства троичан эта церковь известна как казачья или тюремная. В чем дело, откуда такая разноречивость? В том, что первоначально церковь, воздвигнутая на плац-парадной площади, была рассчитана на проведение молебнов для расквартированного в соседних казармах казачьего полка. В годы гражданской войны, в черную годину белочешского мятежа и карательных экспедиций колчаковцев, казачья церковь превратилась в тюремную. А вот ныне действующая церковь но имя Дмитрия Солунского в свое время считалась как кладбищенская.
На особом счету были два монастырских храма. Известный русский географ П. П. Семенов-Тянь-Шан-ский, организатор первой в России переписи населения (1897 год) в многотомном труде «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества» рассказывая о Троицке, в числе основных достопримечательностей нашего города назвал «Казанский женский монастырь» (нареченный так в честь Казанской иконы Божьей Матери).
В этом монастыре, по данным П. П. Семенова-Тян-Шанского, проживали 31 монахиня и 112 послушниц. Монастырь был основан в 1851 году и располагался рядом с православным кладбищем. Сейчас на территории монастыря размещается авиационно-техническое училище.
На фоторепродукции старинной почтовой открытки изображено два монастырских храма. Слева вы видите церковь во имя Преображения Господня (сейчас идет ее реставрация). Построена эта церковь в конце прошлого столетия. А справа от нее — не сохранившееся здание церкви «Во имя живоначального источника Пресвятой Богородицы». Этот храм был воздвигнут в 1878 году. Оба этих храма сооружались на пожертвования прихожан, на благотворительные средства купцов И. Васильева, В. Пупышева, П. Татаринова, К. Сыромятнико-ва и других.
При Казанском женском монастыре действовала женская школа «для девочек со стороны». При некоторых других городских церквях работали приходские школы в которых мальчики и девочки изучали азы грамоты.
Все без исключения православные церкви города как бы выполняли роль идеологических центров. С их амвонов звучали не одни молитвы, но и проповеди, призывающие верующих не только «возлюбить ближнего своего», но и «не держать зла к иноверцам», делать все, чтобы сила покаяния и прощения всегда превосходила силу мстительности и греха.
И совсем не случайно поэтому в нашем городе никогда не возникали национальное противоборства, не одна из этнических общин не довлела над другой, не кичилась своим превосходством. А ведь судя по переписям населения дореволюционных лет, каких только наций и народностей не было среди троичан. Это выходцы из Малой России, валахи, персы, армяне, мордва, турки, поляки, черемисы, ногайцы, калмыки и другие.
Неоднородным был и состав горожан по принадлежности к сословиям. Так по сведениям за 1870 год среди троичан преобладали мещане, казаки и крестьяне. В городе проживало 437 дворян и самым малочисленным было сословие купцов. Их число едва переваливало за полсотни. И опять-таки эта разносословность не была почвой для противостояния.
Пестрой была и принадлежность троичан по вероисповеданию. Помимо двух основных групп населения православных и мусульман в городе проживало много католиков, иудеев, протестантов, всевозможных раскольников. Но все они жили по-добрососедски, всегда находили мирный деловой язык, налаживали общечеловеческие связи, обходились без религиозных склок и национальных дрязг.
Одним из самых первых реформаторских шагов, предпринятых И. И. Неплюевым при вступлении в должность начальника Оренбургской экспедиции, а затем и губернатора, стал решительный отказ от миссионерской русификаторской политики. Вместо насильственного крещения «инородцев» преследования «бусурман», по его повелению при всех, даже сельских мечетях открываются мектебе — начальные школы. В Оренбурге образовывается правление «Духовное собрание для заведования лицами магометанской веры».
Ярким примером взаимопонимания двух еще вчера враждебных религий служит тот факт, что буквально бок о бок с заглавным православным храмом — Свято-Троицким собором отводится место под строительство первой в Троицке мусульманской мечети. Надо заметить, что эта мечеть была истинным архитектурным чудом, бесценным творением искуснейших устодов (мастеров) древнего Востока. Жаль, очень жаль, что этот памятник был стерт с лица земли совсем недавно, в конце пятидесятых годов. Данная мечеть удачно вписывалась в прибрежную панораму и, устремляясь стрельчатым минаретом и шпилем с полумесяцем ввысь, прекрасно дополняла величественный вид многоглавого Уйского собора. Двуединый ансамбль собора и мечети был не только доминантой для града Троицка, но и манящим маяком для бесчисленных торговых караванов, идущих с юга.
Примечателен и такой штрих. Если Свято-Троицкий собор являлся основанием «Соборного проулка (ул. им. Володарского), то от его соседки — магометанской мечети начинался другой переулок центральной части города — Татарский (им. 30-летия ВЛКСМ). Таким образом дворовые усадьбы русских, чьи дома стояли по Соборному переулку, вплотную примыкали к усадьбам домовладельцев татар Татарского переулка.
Аналогичные примеры можно привести и из других предместей, слобод и посадов города, где мечети и церкви добрососедствовали многие десятки лет, не выдвигали друг другу никаких претензий. Даже такой известный во всем «магометанском Востоке», широко признанный центр пропаганды Ислама, как медресе «Расулия» находился рядом с Амурской церковью.
И так было не только в Троицке, но и во всех поселениях уезда. К примеру, в станице Варна население которой состояло из татар, квартировал казачий гарнизон, где несли службу татарские и русские казаки из Увельки, Еткуля, Ключевки и других станиц и поселков третьего отдела Оренбургского казачьего войска. Командование в гарнизоне осуществлялось татарами, есаулами братьями Кочуровыми.
Если для казаков, исповедующих ислам, имелись в станице мечети и казаки — мусульмане, как и подобает истинным правоверцам, свершали, допустим, перед отбоем пятый ритуальный намаз, то их православные однополчане перед отбоем обращались к богу со своими вечерними молитвами. Это было в порядке вещей и ни у кого не вызывало никаких недоразумений. Словом, бытовавшее среди мусульман изречение: «Бог один — вера разная» и было тем буфером взаимопонимания и веротерпимости.
Кстати, даже ортодоксальные приверженцы Корана наряду с основополагающими догмами Мухаммеда веровали в ветхозаветных пророков: Аврама, Моисея, Иисуса Христа (Иса). В начале XX века, когда в устои ислама стало проникать течение бабидов, провозглашавших приход нового пророка, мистический фанатизм правоверных стал уступать место более здравому смыслу, одобряющему гума.ыые методы преподавания в мектебе, приветствующему прогресс — телеграф, печать, железные дороги. Но самым существенным фундаментом для мирного сосуществования христиан и мусульман явилось новое учение, направленное на возможность непосредственного единения верующих с Аллахом, при помощи сосредоточенного самоуглубления. Проповедуя отречение от всего греховного, мирского служители культа брали за основу изречение Мухаммеда о том, что истинная «священная война» (джихат, газават) заключается не в сражении с неверными, а в борьбе против страстей своей собственной души и плоти. Таким образом, утверждение о вечной вражде и непримиримости христианства и магометанства не всегда имело твердую почву. Наоборот, больше есть фактов, говорящих не о вражде, а о взаимопонимании, взаимообогащении этих религий.
В свое время автору этих строк пришлось побывать во всех столичных и в большинстве областных центров бывших союзных республик: Казахстане, Узбекистане, Туркмении, Таджикистане и так далее, поколесить по их дорогам. И вот в ходе этих поездок, в результате знакомств со всемирно известными историческими памятниками древнего Востока, часто возникал вопрос, почему архитектура культовых зданий, тех же мечетей ничего общего не имеет с мечетями Троицка? Если наши мечети выделяются конструктивной стройностью, устремленностью в поднебесье и их венчает полумесяц, то мечети среднеазиатских городов и сел, как правило, приземистые.
На интересующий меня вопрос ничего вразумительного не могли ответить ни экскурсоводы, ни священнослужители, ни научные сотрудники исторических музеев. И только при встрече в Ташкенте с нашим знаменитым земляком, лауреатом государственных премий, ученым искусствоведом, живописцем-монументалистом, народным художником Узбекистана Ч. Г. Ахмаровым, удалось наконец-то найти нить к разгадке.
Неповторимость стиля и самобытность архитектурного облика мечетей в Оренбургской губернии, по мнению Чингиза Габдурахмановича, объясняется влиянием российского зодчества. Немалую роль в этом играла и подоплека состязательности.
Представьте себе такую картину. Стоят рядышком два культовых здания — высочайший православный храм, гордо взметнувший купола и кресты ввысь, и мусульманская мечеть,едва возвышающаяся над землей, мало чем отличающаяся от обывательских строений. Сравнение, естественно, в пользу первого. И поэтому вполне понятно, никакой декор, никакая облицовочная глазурь мечети не выдержит конкуренции.
В общем за два с половиной века можно найти десятки, сотни фактов взаимопонимания культур, взаимообогащения мусульманской и православной религий и только единичные эпизоды вражды и неприязни. Особо ярко это проявилось в годы гражданской войны, когда интервенты сделали ставку на мусульманские религиозные организации в борьбе против Советов. Усилилось это противостояние в момент создания при правительстве Колчака «Мусульманского отряда зеленого знамени», с возникновения полков имени Мухаммеда, на знаменах которого было начертано: «Хочешь быть спасенным, бей большевиков». От этой искры и вспыхнет впоследствии пламя, в кровавых отблесках которого вчерашние призывы бить большевиков и уничтожать Советы, перерастут в лозунги антирусской направленности вроде: «Во имя Аллаха — за шариат», перерастут в национальную контрреволюцию, в басмачество. Но благо, что заблуждение это было недолговечным.
Тот, кто хотя бы бегло в общих чертах желал интересоваться историческим прошлым нашего города, знает, что во все годы Троицк был многонациональным, был городом существования многих культур и религий. Помимо 12 православных церквей и 6 мусульманских мечетей в нем действовали молильные дома, католический костел.
В конце XIX столетия, в Троицке сначала постепенно, а затем ускоренным темпом формируется новая община приверженцев иудаизма. В первом десятилетии XX века данная община по числу исповедающих иудаизм выходит на третье место после православной и мусульманской, строит собственное культовое здание — синагогу в Кол-бинском переулке (им. Селивановой, 33) испрашивает у городских властей участок земли под еврейское кладбище.
Позднее зарождение еврейской общины в Троицке объясняется тем, что по закону царского правительства евреям было запрещено пребывать «ни проездом, ни жительством» в наших уральских краях. А тем более в торгово-ярмарочном Троицке. Здесь градоправители и купцы хорошо помнили слова императрицы Елизаветы Петровны, которая под предлогом защиты православия, а фактически с целью охраны Российского капитала от еврейской конкуренции заявляла: «От врагов христовых не желаю интересной прибыли». Эту же цель преследовала и другая императрица Екатерина II.
Шли годы, менялись цари, однако не менялись законы, запрещающие евреям покидать черт у оседлости. И только в так называемую «эпоху великих реформ» (1859—65 годы), чтобы отделить от общей массы еврейского населения людей влиятельных по богатству и образованию, было разрешено повсеместное жительство «еврейским купцам, пребывающим в черте оседлости в первой гильдии не менее пяти лет», а также евреям, имеющим ученую степень или высшее образование.
Это послабление и явилось первым стимулом к переезду на постоянное место жительства в восточную часть России евреев врачей, фармацевтов, преподавателей иностранных языков, а в последующие годы и высококвалифицированных ремесленников — часовых и ювелирных дел мастеров, портных, полиграфистов, закройщиков, фотографов и т. д.
Интернациональный характер Троицка, отсутствие межнациональных противоборств, межрелигиозных конфликтов по нраву пришлись новопоселенцам — евреям, вырвавшимся из Полоцкой, Волынской, Могилевской, Тавридской, Витебской и других западных губерний. Обосновавшись на новом месте, евреи напрочь стали забывать о тех антисемитских притеснениях и гонениях на них в «местах оседлости».
Даже в пору черносотенных еврейских погромов, в нашем городе евреи чувствовали себя в безопасности. Они были на равных со всеми горожанами. Исключение лишь составляли разве евреи политические ссыльные, такие как П. Зиссер, семья Сосновских и другие, за которыми неусыпно вел догляд жандармский полковник Кучин. О том, что еэреям не чинили никаких помех городские власти, хорошо видно на примере игнорирования ими закона от 1887 года о «процентной норме», ограничивающий прием еврейских детей в гимназию, городское или уездное училище. И если бы не стойкость троицких купцов, да строго-ревностное соблюдение правительственного закона, гласящего «никто из евреев не может содержать никаких аренд, шинков, кабаков и постоялых дворов ни под своим, ни под чужим именем», то евреям в Троицке жилось бы вообще как «у Христа за пазухой».
Всем нам — троичанам, как жителям города так и села, татарам, украинцам, казахам, русским, башкирам, нужно критически со здравым смыслом подходить к любым этническим проблемам. Следует помнить и гордиться тем, что наш регион был прародиной индоевропейской цивилизации, что на территории бывшего Троицкого уезда (округа) открыт всемирно известный Аркаим — одно из самых древнейших поселений на планете.
Именно обитатели Аркаима и соседних доисторических стоянок, жившие здесь десять тысяч лет назад, были подлинными хозяевами нашей южно-уральской земли, а все последующие за ними нации и народности, кочевые и оседлые племена, ханства и орды, сменяющие друг друга на протяжении многих веков и тысячелетий, больше всего подходят под категорию временных, пришлых обитателей, из которых никто никому не должен. А все они, и в том числе и мы, являемся должниками истории, не имеющие права переиначивать ее на свой лад, фальсифицировать.



ВО СЛАВУ ВСЕРОССИЙСКОГО РЫНКА

Давно, несказанно давно, в эпоху палеолита, поселились люди по берегам рек и озер нашего лесостепного края. К примеру, в одной из скалистых расщелин в окрестностях бывшей станицы Магнитная были обнаружены каменные ножи и Другие предметы, которыми пользевались наши первопоселенцы еще около 70 тысяч лет назад.

Раскопки более поздних эпох II и I веков до н. э., когда в Зауралье жили племена сарматов, аланов, свидетельствует о том, что наряду с охотой и скотоводством начинало развиваться земледелие, возделывание пшеницы, ячменя, ржи, проса.
Если первобытные хлеборобы засевали поля полудикими видами зерновых вроде пшеницы-полбы, то сменившие их несколько сотен лет спустя настоящие земледельцы — российские Kpeстьяне имели в своем распоряжении определенный выбор сортов зерновых культур и необходимый набор орудий труда: сабаны, бороны и т. д. И все же несмотря ни на что, долгие десятилетия земледелие было второстепенным делом, на первый план выступало разведение скота.
Из описаний первых исследователей наших степей видно, что как пшеницу-ярицу и особенно озимую рожь сеяли зачастую «наволоком», «наленивку». Это, когда семена разбрасывали по стерне и затем в лучшем случае бороновали поле в два следа, а то и проще — прогоняли по полю отару овец, которые копытцами заделывали семена в землю.
Бескрайние равнинные пространства позволяли вести беззаботное, переложное земледелие. Это, когда устаревший, сбавивший плодородие участок пашни забрасывали на 15—20 лет, т. е. до тех пор, пока залежь не превращалась в твердый, почти целинный пласт.
Долго бы или нет «хозяйничали» так наши пращуры, если бы не случись на Южном Урале поры бурной, стремительной, призвавшей к жизни несметные богатства его недр. Появление все новых и новых рудников и копей, разрезов и шахт, железоделательных и медеплавильных заводов, рост населения городов и рабочих слобод породили небывалый спрос на хлеб, заставили серьезно браться за развитие зернового хозяйства, за освоение новых, испокон века нетронутых земель.
Чтобы освоить черноземные плодородные равнины Зауралья, заставить первозданную степь работать на человека, царское правительство в 1887 году дает добро на переселение в азиатскую часть России, за Урал крестьян из малоземельных центральных губерний России. А начиная с июня 1905 года, когда вышел закон, не только разрешающий переселение, но и поощряющий . это, к нам в междуречье Уя, Увельки, Миасса и в южную ковыльную степь Троицкого уезда буквально хлынул поток земледельцев Тамбовских, Курских, Смоленских, хлеборобов из Пензы, Таврии и Херсонщины.
Да и как не быть потоку переселенцев, если где-нибудь в Псковских и Рязанских краях крестьянский земельный надел не превышал шести десятин, то у нас только в распоряжении Оренбургского казачьего войска имелось более трех миллионов десятин целинной земли или как ее называли «Земли войскового запаса». И совсем не случайно, что земельный пай у станичников был щедрым, до 30 десятин земли нарезали на каждую мужскую душу, на каждого вновь родившегося малыша-казачонка. Причем 15,5 десятин в выделенном пае были пахотно способные.
И вот несмотря на десятки тысяч десятин поднятой целины, на все увеличивающиеся сборы зерна, спрос на хлеб не уменьшался. Вот почему те, кто попрозорливее, кто обладал предпринимательской хваткой, даже в период «золотой лихорадки», некогда охватившей наш край, не поддались на призрачное счастье, на случайный фарт и удачу, а подались в землевладельцы, стали скупать и брать в аренду огромные земельные площади. Хорошо понимая, что земледелие у нас находится в рискованной, засушливой зоне, многие из троицких купцов, помня мудрость народную о том, что «никакая глыба золота не перевесит крошки хлеба», рискнули пустить свои капиталы не на приобретение золотых приисков, а на землевладения и не прогадали.
Названия существующих и стертых с лица земли «неперспективных сел» красноречиво говорят о том, что земли вокруг этих поселений принадлежали Сенокосо-вым, Батыревым, Уразаевым и десяткам других знатных людей Троицка. Не гнушались иметь свои земельные угодья не только коммерсанты, но и священнослужители. К примеру, деревня Расули это не что иное, как имение ишана Расулева, известного проповедника Ислама, основателя знаменитой на Востоке медресе «Расулия».
Именно благодаря троицким купцам-землевладельцам и арендаторам несравненно высоко поднялась культура земледелия в нашей округе. Это в их имениях появились первые жатки-сноповязалки, веялки-сортировки, многокорпусные плуга с предплужниками, триера, культиваторы и другая невиданная доселе техника. Здесь закладывались различные опыты, возделывались новые сорта.
Поистине образцово-показательным хозяйством могло считаться имение «Торгового дома братьев Яушевых», на территории которого расположен самый старейший на Урале совхоз «Подовинный» (Октябрьский район). К примеру, сюда доставили из-за моря-океана предшественницу современного зернового комбайна центри-фугальную-вакуумную жнею-молотилку. Здесь проложил первую борозду колесный трактор. Здесь на смену перелогу пришла трех- и четырехполка, закладывался фундамент товарного производства зерна.
Стремительно высокая культура земледелия, выведение новых перспективных сортов пшеницы — «усатки», «красноколоски», «белотурки», «кубанки», а главное конкурентная борьба крупных землевладельцев, оснащающих свои хозяйства заморской техникой, эти и другие целенаправленные шаги позволили резко поднять урожайность и сборы зерна.
Однако, несмотря на ощутимый рост валового производства зерна, спрос на него не только не уменьшался, но из года в год увеличивался. А все дело в том, что одним из самых ходовых товаров на Троицкой ярмарке становился хлеб.
Мучной ряд мало чем отличавшийся на Нижнем базаре от рыбного, горшечного, мясного и тому подобных торговых рядов, к началу нынешнего столетия увеличился в десятки раз. И уже не на пуды и фунты, как было, а на четверти (восемь пудов) и осьмины . (четыре пуда) стало измеряться продаваемое зерно. При этом закуп его у призжих на базар крестьян велся оптом — возами. Опытные маклеры (или, как сейчас говорим, брокеры) осуществляли биржевые сделки, приобретали большие партии зерна непосредственно в хозяйствах крупных хлебопроизводителей.
Прогрессирующий спрос на зерно, быстрое увеличение его в общем товарообороте ярмарки объясняется тем, что наряду с солидными закупками хлеба купцами среднеазиатских ханств и эмиратов, скупщиками из промышленных центров России, не сотни, а тысячи пудов его стали отправлять в Англию, Голландию, Германию, Францию и т. д.
В 14 миллионах тонн хлеба, проданного Россией в 1911 году западно-европейским странам (а это составляло 75 процентов всего мирового экспорта зерна), большой вклад Троицкой ярмарки хлеборобов Зауралья. И это объясняется тем, что подавляющую часть производимого и продаваемого зерна составляла пшеница самых ценных, твердых (макаронных) сортов.
Одновременно с увеличением посевных площадей, сбора и продажи зерна, росло и совершенствовалось мукомольное производство. До выхода троицких хлеботорговцев на общие европейский, а затем и на мировой рынок, в селах и городе имелись лишь ветряные мельницы. Кстати заметить, в городе насчитывалось более двух десятков мельниц-ветрянок. Особенно много их было на возвышенном левобережье Увельки. С небольшими интервалами друг от друга тянулись они по бугру, начиная от того места, где сейчас располагается жир-комбинат и до территории старого элеватора.
Значительно меньше в окрестностях Троицка было водяных мельниц. Так, на речке Увельке славились на всю округу мельницы Ершова и Тумакова. Как на ветряных, так и на водяных мельницах размол зерна велся на жерновых постовах. Камень для жерновов шел не абы-какой, а особенной твердости и пористости. Самыми лучшими считались жернова из камня, добываемого под Сулеёй и Саткой. Эти жернова пользовались неограниченным спросом на Троицкой ярмарке. Их отсюда увозили во все уголки России. Настоящий переворот в мукомолии произошел в первое десятилетие нынешнего века, когда вода и ветер уступили место пару, а жерновые постова металлическим вальцам, закупаемым в Германии. Как раз в эту пору состоятельные, именитые троичане, опережая один другого, занялись строительством паровых, вальцевых мельниц.
Построить такую мельницу, точнее сказать завод, дело не шуточное. Это не то, что установить ветрянку. Здесь требовались деньги и причем немалые. Достаточно сказать, что для обойного отделения (цеха) требовалось возводить каменное здание не менее чем в пять этажей. А сколько требовалось различных машин, механизмов, оборудования: самотасок (элеваторов), зерноочистительных сепараторов, куклеотборников, наждачных обоек, вальцовых станков, выбойных аппаратов и так далее.
В числе первых из троичан, кто взялся за строительство мельничных заводов, был городской голова, казачий полковник В. Д. Кузнецов. Видя в этом деле не только престижность, но и явную прибыль, не ударили в грязь лицом и самые предприимчивые коммерсанты — братья Яушевы. Они построили сразу две мельницы. Одну на западной окраине города, за мусульманским кладбищем, другую — в своем имении Подо-винное. Сохранились и дошли до наших дней только два мельничных здания. Это мельницы принадлежащие Степанову и Гладких, в Степановской мельнице многие годы располагается фабрика «Смычка». Мельница Гладких с 1908 года и по сей день выполняет свое первоначальное предназначение.
Мельницы Кузнецова, Яушевых, Шахрина, Степанова, Свешникова, Гладких и других предпринимателей сослужили городу большую службу. Это их высокосортная мука из твердых и мягких пшениц, это их крупчатка, набитая в добротные льняные мешки с разноцветными продольными полосами отправлялась тысячами пудов в далекие зарубежные страны, прославляя труд троицких хлеборобов и имя самого Троицка. А разве не заслуживают самых добрых слов владельцы мельниц за то, что оставили в память о себе особняки — эти подлинные шедевры архитектуры.
Троицк, как и большинство его собратьев — уездных российских городов, оставался бы обычной азиатской провинцией, не обоснуйся бы здесь Меновой двор и не случись оказаться одному из центров ярмарочной торговли. Два этих обстоятельства и позволили Троицку не только вырваться из разряда заштатного захолустья, но и быть известным в Российской империи и за ее рубежами.
Для того, чтобы коммерческая известность и гостеприимная слава Троицка не меркли, его жителям приходилось заниматься тем, что требовала ярмарка, в чем нуждался приезжий торговый люд. И как говорится, в ногу с горожанами приходилось тогда шагать и жителям окрестных станиц и сел. Из замкнутых на себя, натуральных хозяйств, почти каждый крестьянский двор в той или иной степени становился своеобразным поставщиком ярмарки, соизмеряющим свои дела с ее запросами и интересами.
Только так можно объяснить то, что троицкие земледельцы, наряду с возделыванием хлебных злаков, вплотную занимались огородничеством, ибо троицкий зеленый базар поглощал несметное количество того, что выращивалось на полях. Выращивали же селяне не только различные овощи, но и непревзойденные по вкусу и аромату дыни «Дубовки» и «Костянки».
Если сейчас мы рады-радешеньки, что привозят нам из южных республик, то в былые времена среднеазиатские бахчеводы и думать не могли о сбыте своей продукции на троицком рынке. Здесь безраздельно властвовали, не зная конкурентов, казаки из новоли-иейных станиц Алексеевки и Николаевки, что под Варной. Арбузы, привозимые ими на базар, превосходили среднеазиатские и астраханские как по величине, так и по сахаристости. И совсем не случайно уже в наши дни неоднократно поднимался вопрос о создании в Варненском районе областной испытательной станции бахчеводства.
Благоприятный температурный режим, обилие солнечных дней позволяли селекционерам - самоучкам выращивать свои местные сорта овощей, плодов, ягод, вывезенных переселенцами с их далекой родины. О благодатном климате нашей лесостепи наглядно свидетельствует то, что не южнее — под Кустанаем, Тургаем и тем более не севернее, а в окрестностях Троицка в перелесках, по опушкам березовых колков, на степных полянах буйствуют вишневые заросли, влекут и поныне к себе в осеннюю пору ягодников — автомобилистов из Перми, Златоуста, Челябинска, Екатеринбурга и т. п.
Высокая солнечная радиация, сухой прогретый воздух в летние дни, естественно отражались на хорошем росте даже южных теплолюбивых культур. Но не только это благоприятствовало Троицким хлебопашцам, огородникам, бахчеводам. В немалой степени играла свою роль н земля. А она у нас богата не только гумусом (черноземом), но и высоким содержанием всевозможных макро- и микроэлементов.
Но сами посудите, где еще, в каких краях можно выращивать картошку по картошке, как монокультуру без внесения удобрений. Выращивать не год и не пять лет, а многие десятилетия. Выпадет пару дождичков в нужный момент и будьте уверены — картофель родится на славу.
Образно говоря, чуть ли не вся периодическая таблица Менделеева сосредоточена в наших почвах. А это способствует созданию уникального «букета трав» и, в конечном счете, положительно отражается на качестве продукции животноводства. Только этим и ничем иным объясняется то, что целебная сила кумыса, производимого в аулах и близлежащих к Троицку селениях, была непревзойденной. Тем, кто хочет убедиться в этом, предлагаем прочесть интересную повесть Д. Н. Мамина-Сибиряка «На кумыс» или обратиться к факту приезда в наш город на лечение классика татарской литературы Габдуллы Тукая. Не в Татарии, где кумыс изготавливали сплошь и рядом, и не в знаменитых башкирских кумысолечебницах Аксаково, Юматово, Шафраново. Было рекомендовано светилами медицины исцеляться Г. Тукаю только кумысом троицких светозарных степей.
Вырвавшись из «объятий» стесненных нищенских наделов на черноземное раздолье Зауральских степей, исконные хлеборобы развернулись здесь во всю свою мощь, дали простор своей крестьянской фантазии. Каких только культур, каких видов и сортов не выращивали они на вольных вновь освоенных землях. Причем к этому их звала и поощряла Троицкая ярмарка, на которой чем разнообразнее был изготовляемый тобой или выращенный продукт, тем больше ты имел шансов сбыть его выгоднее, прибыльнее.
Потому-то и искали все новые и новые пути, ориентируясь на конъюнктуру рынка, оборотистые крестьяне. Одни из них отдавали предпочтение огородничеству, другие, и в частности жители с. Клястицк, изготавливали квашеное (кислое) молоко, на которое был добрый спрос в городе. А третьи, и особенно те, кто проживал несколько подальше от города, занимались выращиванием таких культур, переработка и заготовка которых могла быть впрок и не требовала сиюминутной доставки потребителю.
Взять те же масличные культуры. В наших селах сеяли масличные сорта подсолнечника и льна, горчицу и рыжик, коноплю и мак для того, чтобы получить из них растительное или как тогда называли постное масло. Для этой цели в редкой из деревень не было своей маслобойки. Наиболее оснащенные из них семя-норушкой, вальцами, жировней, прессом и другим незамысловатым оборудованием перерабатывали за час не один десяток пудов маслосемян. Растительное масло и жмых (колоб) шли в основном не столько на собственные нужды крестьянского двора, сколько сбывалось оптом скупщикам, приезжающим в село из Троицка.
Как сбывали растительное масло, куда и сколько шло его из Троицка, у автора об этом сведений нет. А вот о коровьем масле, из различных публикаций, документальных источников, да и из рассказов старожилов узнать удалось многое.
Если в денежном выражении продажа коровьего масла на Троицкой ярмарке значительно уступала прибылям, получаемым от реализации скота и мясопродуктов, то по известности на мировом рынке так называемое сибирское масло, как и наш хлеб, не имело себе равных, Ведь неспроста же английские и даже голландские негоцианты, на родине у которых молочное животноводство завсегда было на самом высоком уровне, отдавали предпочтение, при закупках именно русскому сибирскому сливочному маслу.Отличные вкусовые качества сибирского масла опять-таки, как и кумыса, объяснялись тем же букетом трав, произрастающих на вольготных пастбищах целинной зауральской степи. Известно, что молокотворный аппарат коров да и других животных, обладает свойством переносить в молоко аромат и вкусовые вещества, содержащиеся в травах.
О том, что же представляли из себя в былые времена наши степные пастбища, хорошо написал профессор Алехин, по-словам которого, это было: «...необозримое пространство, покрытое пестрым ковром всевозможных цветов, то образующих сложную мозаику, причудливого сложения, то представляющих отдельные пятна: синего, желтого, красного, белого, оттенков. Иногда растительный ковер настолько красочен, настолько дик, что начинает рябить в глазах, и взор ищет успокоения в далекой линии горизонта, где там и сям виднеются небольшие холмики и курганы, или 'где-то далеко за балкой вырисовываются пятна кудрявых берез».
А если взять к этому в расчет еще и молочное стадо, в основном состоящее из аборигенов сибирского скота, содержание жира в молоке которого переваливало за 5 процентов, то весь «секрет» успеха наших маслоделов станет ясным и вполне объяснимым.
До прокладки Транссибирской железной дороги (1899 г.) львиную долю продаваемого на Троицкой ярмарке составляло масло, изготовленное курганскими маслоделами. В Чашино, Петухово, Мишкино, в селах, протянувшихся по берегам реки Тобол троицкие прасолы закупали сотни пудов коровьего масла.
Поставляли на ярмарку свою продукцию и первые маслодельные заводы, строительство которых шло особенно бурно в первом десятилетии нашего века. К 1913 году экспорт коровьего масла достигал 60 миллионов рублей или 40,9 процента стоимости всех вывозимых из России продуктов, включая золото.
Артельные и частные маслодельные заводы располагались, как правило, в крупных зауральских селах. В канун первой мировой войны они сосредоточили в своих руках практически всю переработку молока для получения сливочного, подсырного и топленого масла.
Еще в конце прошлого столетия в г. Кургане был организован Союз сибирских маслодельных артелей, занимавшихся сбытом масла. В нашем городе находилась контора этого Союза. Союз маслоделов представлял из себя довольно-таки богатую кооперативную организацию, пользующуюся неограниченными банковскими кредитами. Союз имел свои склады, стационарные холодильники, собственный состав вагонов-холодильников, в которых масло доставлялось в Петербургский морской порт и далее в порты Англии.
Там, где были заводы и артели маслоделов, в этих же селах открывались магазины с промышленно-продовольственными товарами. Дело было поставлено так, что крестьянин, сдавший молоко, тут же по заборной книжке мог получить нужный ему товар. В конце месяца производился окончательный расчет.
Масло, полученное на сельских заводах, до городского холодильника везли конским транспортом. В жаркую летнюю пору перевозили его только в ночное время. Бочки на возах закрывали кошмами и брезентом. Вагоны-холодильники сопровождались специальными проводниками, которые в пути следили за температурным режимом в вагонах-ледниках. Несмотря на такой примитивный способ транспортировки, масло до иностранных потребителей доставлялось, не теряя своих первоначальных высоких качеств.
Значительную часть экспортируемого масла составляло масло топленое, содержащее 99 процентов молочного жира. Упаковывалось оно в буковые бочки весом по 50 килограммов. На каждой из бочек ставился товарный знак «Лебедь». Вот почему у троицких маслоделов бытовало образное слово-сравнение: «Полетели наши лебеди». Топленое масло, отправляемое за рубеж, относилось только к сорту «Экстра», и должно было иметь исключительно ярко-желтый цвет. Цвет же топленого масла всецело зависел от корма животных. Летом, когда коровы питались сочной травой, масло имело ярко-желтый цвет, зимой — бледно-желтый, а иногда и почти белый. Бледное зимнее масло содержало незначительное количество витаминов и шло по более низким ценам и только на внутреннем рынке. Правда, порой маслоделы, чтобы придать зимнему белесовому маслу более привлекательный вид, подкрашивали его специальными красителями — куркумой или орлеаном.
Первая мировая, а затем гражданская войны крепко подорвали молочное скотоводство. Поголовье коров сократилось почти в два раза, а это вполне понятно отрицательно сказалось на маслоделии. Возрождению былой славы сибирского масла в значительной мере способствовало принятие в марте 1920 года Декрета «Об обязательной поставке коровьего масла», а затем и правительственного постановления по этому же вопросу.
В начале 20-х годов были восстановленны и отремонтированы все сельские маслодельные заводы. Многие из них были пополнены импортным оборудованием, укомплектованы штатом мастеров и рабочих. И вскоре троицкое сливочное масло достигло довоенного качества и вновь получило мировую известность. Первым о русском сибирском масле вспомнил в те годы английский министр иностранных дел лорд Джорж Керзон. Он же проявил инициативу о закупке его в прежних объемах.
Национализированные и переданные потребительской кооперации «Союзу крестьянских молочных товариществ» маслодельные заводы управлялись государственным объединением «Маслоцентр». В Троицке находился подчиненный ему окрсельпромсоюз, контора и склады которого располагались по ул. С. Разина, там где сейчас трест столовых.
В годы возрождения маслоделия в Троицком районе славились своим искусством мастера-маслоделы Душевский и Васильченко из Нижней Саранки и Клю-чевки. Примечателен и такой факт — масло и сыр троицких маслотеров экспонировались на первой сельскохозяйственной выставке в Москве в 1923 году.



ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ И КУПЦЫ


Начало XX века, его первые десятилетия, с полным основанием можно назвать золотой порой дореволюционной летописи Троицка.

В это десятилетие в городе произойдет множество значительных событий и перемен. Возникнут первые промышленные предприятия, паровые мельницы, пивоваренные и кожевенные заводы, к городу подойдет ветка Самаро - Златоустовской железной дороги, начнут выходить в свет газеты и журналы, откроется синематограф «Марс», на коммерческом горизонте появятся новые торговые дома и фирмы, имена новых состоятельных владельцев.
Именно в эту пору в устоявшийся круг именитых купцов первой гильдии напористо ворвется вчера еще никому не известный молодой купец Г. Башкиров, который сходу, слету, напрочь отметая обычаи и замшелые традиции первостатейной купеческой касты, даст понять, что он им не ровня, он пойдет дальше и не только померяется силами с братьями Яушевыми, но и постарается обойти их.
И действительно, за каких-нибудь два-три года новоявленный купец Г. А. Башкиров становится не только одним из влиятельнейших коммерческих воротил, но и крупным домовладельцем, членом ряда акционерных обществ, владельцем крупных вкладов в солидных банках Российской империи, в западноевропейских банках.
Короче говоря, Г. Башкиров — личность неординарная и по-своему интересная.
В первые послевоенные годы, когда я начал увлекаться краеведением, в числе заинтересовавших меня вопросов был вопрос о феноменальной карьере купца Башкирова. По рассказам одного из' старожилов выходило, что будучи еще подростком, Башкиров пас скот богатых станичников и случайно нашел увесистый самородок. Отсюда, мол, и пошел он в гору.
Другие мои собеседники, из числа тех, кому в свое время приходилось общаться с Башкировым, указывали на другой источник его первоначального капитала. По их словам, в детстве Башкиров был безотцовщиной. Жили они вдвоем с матерью на ее нищенский заработок прачки. Но вот однажды, а случилось это в ту пору, когда Григорий стал входить в лета, нежданно-негаданно оказался он наследником купца, завещавшего перед смертью передать все состояние его внебрачному сыну, значит — Григорию Башкирову.
Какая из этих версий верна, сказать трудно, да и не в первоисточниках капитала Г. Башкирова суть дела, а в том, как сноровисто, с каким предпринимательским риском сумел он пустить в большой оборот сравнительно небольшую изначальную сумму денег.
Отвергнув советы доброжелателей и материнские уговоры открыть собственную мелочную лавочку, Башкиров разрабатывает план коммерческих действий. Приобретя пару выносливых коней и вместительную кошеву, закупив несколько пудов черного плиточного и кирпичного чая и несколько сот женских головных платков поцветастее, отправляется он в путь дорогу к далёким зимним стойбищам под Тургай.
Остановившись в центре зимовий богатых скотоводческих племен, Башкиров заявил о цели своего приезда, о том, что он намерен оптом скупать отары овец. Весть о русском купце из Троицка, куда обычно по весне приходилось казахам гнать скот для продажи, приехавшем прямо к ним и покупающем овец на месте, быстро разнеслась по заснеженной степи. Покупая очередную отару овец за наличные деньги, Башкиров как бы в знак благодарности одаривал его хозяина несколькими плитками чая, а то и платком впридачу. Желающих продать своих овец щедрому купцу оказалось много. Здесь же из молодых казахских парней подобрал он пастухов, возчиков с конными подводами и несколько гуртоправов из аксакалов.
С наступлением первых февральских теплых «окон», после праздника Сретенья Господня, многотысячная лавина баранты, в сопровождении верховых пастухов взяла путь на север. Поскольку зима в тот год была малоснежной, овцы и лошади, привыкшие к тебеневке, без труда добывали себе корм из-под ноги.
Медленно, но верно, как бы развернутым фронтом, день ото дня приближалась живая лавина к Троицку. Последний привал в завершение многодневного пути сделали тогда, когда на горизонте четко обрисовались позлащенные кресты церквей и стройные минареты мечетей с отливающими позолотой полумесяцами. Отсюда, от Черной речки, и от небольшого поселения Бугристое до Троицка рукой подать, до Менового двора — совсем близко.
Судя по всему, в Бугристом не только знали, но и ютовились к встрече Г. Башкирова, так как буквально к вечеру в селение приехали из города десятка два мужчин и женщин и сразу же приступили к делу. Одни ИЗ них, ловко орудуя ножницами, стригли овец, другие резали их, грузили огромные мешки с шерстью и стопы шкур и туши мяса на подводы, отправляя все это в город. В общем, все шло день за днем, как по конвейеру, дружно, быстро, в темпе.
В городе подводы, груженные шерстью, мясом и шкурами, разгружались также без особых задержек, потому что все было согласовано заранее и в деталях оговорено Башкировым с приемщиками и хозяевами шерстомоек, шерстобиток, с теми, кто держал кожевенные и овчинно-шубные заводики, кто занимался производством копченых колбас, заготавливаемых впрок до предстоящей ярмарки.
Оказывается, Г. Башкиров, прежде чем отправиться В Тургайские степи, заручился честным словом скупщиков шерсти, шкур, мяса, которые увидели в предложении молодого купца полный резон, поскольку за полтора месяца до открытия ярмарки, то есть до той поры, когда казахи пригоняют скот для мена и продажи, они смогут пустить в переработку сырье и в день открытия ярмарки уже начать торговлю вымытой и упакованной в тюки шерстью, выделанными овчинами, всевозможными копченостями.
Сделав такой маневр, обставив на много ходов вперед своих конкурентов — оптовых скупщиков скота, Г. А. Башкиров оказался монополистом. Но главный его расчет — продавать овец не живьем, как это делалось обычно, а реализовать сырье, полуфабрикат — обернется многократной выгодой. И когда в летний Устинов день под церковный благовест забурлила, загудела многоголосьем ярмарка, когда рассвела она всеми красками, Г. Башкиров вновь собрался в путь, на этот раз в Нижний Новгород, на мир посмотреть, ума поднабраться, своими глазами увидеть торжества знаменитой Нижегородской ярмарки.
Здесь, в Нижнем, и произошел с Башкировым непредвиденный случай, перевернувший все его планы и задумки о заключении какой-нибудь выгодной торговой сделки. Присматриваясь, прислушиваясь к тому, как ведет дела знать купеческая, Г. Башкиров живо интересовался и тем, как купцы держатся на миру, чем они увлекаются.
В ходе ознакомления с бытом и привычками первостатейных купцов он вышел на самый почитаемый у купечества респектабельный ресторан. Попытка попасть в ресторан, посмотреть своих старших собратьев «в разгуле», не увенчалась бы успехом, не случись встречи с известным на весь мир миллионером, «королем нефти» С. Г. Леонозовым. Сопровождаемый компанией подвыпивших франтов, Леонозов обратил внимание на перебранку швейцара с каким-то парнем.
— В чем дело?— обратился он к спорящим.
— Да вот, Вашество, этот нахал требует пустить его в залу, самозванно именует себя купцом первой гильдии.
Взглянув на взъерошенного, как бойцовский петух, парня, магнат небрежно дал знать швейцару: «Пустить!» и произнес с упреком: «Это мой племяш, знать надо!»
После того, как ливрейные лакеи и половые услужливо проводили «дядю» и его компаньонов в банкетный зал, Г. Башкиров присел к одному из столиков, сделал заказ и стал любоваться шикарным убранством зала, помпезностью царящей обстановки. За соседним столом шумно, разгоряченно о чем-то спорили трое солидных мужчин. Из доносившихся отрывков их фраз Г. Башкиров несколько раз услышал слова «Троицк», «ярмарка». Это невольно заинтересовало его, и он стал сосредоточенно вслушиваться, о чем же шел разговор. А шел он о том, что всем хороша Троицкая ярмарка, но вот с постоем — дело дрянь, приходится квартировать в мещанских каморках или в лучшем случае во флигелях, сдаваемых частниками на лето.
Бесцеремонно вклинившись в разговор шумной троицы, Г. Башкиров безапелляционно заявил: «Господа хорошие, вы зря напраслину на Троицк несете, видно, давненько там не были. Есть у нас и ресторан, и гостиница купца Башкирова, не хуже этой. Не верите.— давайте об заклад биться!» Заело это купцов, заинтересовало кровно. А коли так, то ударили по рукам, круглой суммой пари завершили, договорились о встрече в Троицке в день открытия ярмарки следующего 1909 года.
Наутро одумавшись, опохмелившись, вспомнив ночной спор с купцами, не на шутку испугался Башкиров. Дал спьяну в горячке слово — приходится держать его. Иначе — позор и конец карьере купеческой, крах неизбежный всего задуманного.
И Башкиров решил снова идти на риск, решил построить в Троицке гостиницу и ресторан первоклассный. Для начала осуществления задуманного встретился с хозяином гостиницы и ресторана Нижегородского, в котором вчера произошел спор. Выяснил у него, кто строил, кто проектировал и во что обошлось строительство, уточнив адреса архитектора и старших мастеровых, условился с ними незамедлительно приступать к делу.
Сам же, не продав и не купив в Нижнем ни на грош, ни на копейку, возвратился в Троицк, договорился с поставщиками кирпича, леса, красок и других строительных материалов, облюбовал место под строительство в центре Верхнего базара, по Васильевскому переулку, бок о бок со зданием окружного казачьего суда. Все бы ничего, но место, выбранное Башкировым под строительную площадку, было давно застроено небольшими деревянными пятистенниками. Но и это препятствие оказалось не столь уж непроходимым. Г. Башкиров отвалил владельцам этих домишек порядочный куш, и они с радостью уступили ему это место.
В городской управе, узнав о намерении Башкирова строить не какой-нибудь торговый дом, а гостиницу, пришли в восторг неописуемый. Городу как воздух нужны были новые постоялые и заезжие дворы, а гостиница и подавно. Споро пошло дело. Работа закипела так, что,не только рядовые обыватели, но и степенные отцы города были потрясены тем, в каком темпе шло строительство. Буквально на глазах, как на дрожжах. росли этаж за этажом и параллельно с кладкой стен, почти след в след, велись отделочные работы.
Часть лета, осень и зима пролетели быстро, и вот уже убраны строительные леса, обустроена прилегающая территория, и перед взором троичан предстало во всей своей красе и великолепии здание в стиле модного венского модерна.
А буквально через несколько дней на открывающейся летней ярмарке среди торговых гостей были старые знакомые Г. Башкирова. Ясно, что без особого восторга пришлось им развязывать свои кошельки, отдавать проспоренную сумму денег. Какой она была, точно никто нам сейчас не скажет. Со слов старожилов, была она немалой, так как затраты Башкирова на строительство гостиницы и ресторана оказались перекрытыми с лихвой и позволила ему возвести на престижном угловом месте прекрасный особняк с двумя парадными подъездами, один из которых выходил на Базарную улицу, другой — на Соборный переулок.
После всего этого дела у Башкирова пошли еще круче. Он приобрел огромные земельные площади, открыл несколько собственных магазинов, стал обладателем золотых приисков.
Рассказывая о купцах, оставивших для нас восхитительные архитектурные сокровища, нельзя не упомянуть о братьях Яушевых и об их удивительном Пассаже.


Во второй половине прошлого столетия решил Латып Яушев обосноваться со своими братьями в Троицке, осесть здесь навсегда.
Однако не так то просто было осуществиться этому желанию. Потому, что местное купечество увидело в братьях своих конкурентов. Каких только препятствий не напридумывали чиновники городской управы, чтобы не допустить пришлых иногородних торговцев. Одним из веских доказательств отказа было якобы отсутствие свободных земель в черте города.
Упрямы были чиновники, но Яушевы оказались не из тех, кто пасует перед трудностями. В конце-то концов после тяжб и проволочек было им дано добро на обустройство. Но снисхождение отцов города было просто-напросто насмешкой. Да и как рассудить иначе, если участок под строительство отвели не только бросовый, а гиблый — топкое место, на котором согласно летописи, а ее первым вел в нашем городе протоиерей Гавриил Терентьевич Аманацкий (умер в 1871 году), говорится: «...было озеро, на котором стреляли дичь».
Трудно сейчас сказать, что заставило Яушевых согласиться с таким решением городских властей: то ли большое желание жить в Троицке, то ли задетое самолюбие? Но как бы там ни было, твердо решили братья не отступать. Среди камышовых зарослей и болотной хляби с помощью дренажа, забивки свай под фундамент и свинцовой подушки, благодаря искусству каменных дел мастеров поднялось во всем своем великолепии сверкающее зеркальными стеклами, выделяющееся удивительным убранством, громадное по тем временам сооружение — «Торговый пассаж братьев Яушевых».
Это ли был не удар по гордыне местных купцов, это ли был не прямой вызов тем, кто сомневался в том, что капитал все может. А капитал у купцов первой гильдии был и причем немалый'.
Десятки, сотни тысяч рублей приносили братьям их оптово-розничные магазины в Ташкенте, Кульдже и Чимкенте, в Челябинске, Кустанае и Казани, во многих других городах и селениях. Ощутимыми источниками доходов были для Яушевых собственные чайные и хлопковые плантации, кожевенные, хлопкоочистительные и мыловаренные заводы. Не в убыток работали на них и паровые мельницы.
Выиграв единоборство с троицкими толстосумами, покорив всех своим богатырством, Яушевы из неугодных иногородних быстро стали почетными гражданами города, вошли не только в число именитых троичан, но и стали их негласными предводителями. Примечательно, что их жилые особняки, их пассаж украсили собой многие улицы и переулки уездного города, дойдя до нас, как архитектурное наследство.
Не только огромный пассаж — храм торговли, но и десятки небольших магазинчиков создавали неповторимый колорит торгового Троицка.
То здание, в котором сегодня размещается фирменный магазин «Элегант» было известно старожилам, как магазин, носящий имя его владельца — «Магазин Франко». Находясь в самой центральной и в самой многолюдной части города, на углу Нижегородской улицы и Соборного переулка, магазин Франко никогда не испытывал недостатка в покупателях. Тем более, что товар, предлагаемый им, был настолько широк и разнообразен, что вполне удовлетворял любые вкусы, начиная от непритязательных и кончая изысканными вкусами истых гурманов.
Судя по рекламе давно минувших лет, магазин Франко предлагал _. шоколадные конфеты и мармелад, вафли и марципан, пирожные и печенье, всевозможные сладости утонченного европейского вкуса. Да это и не мудрено, так как главным кондитером у Франко был искуснейший мастер, некогда постигавший секреты кондитерского мастерства на знаменитой Московской фабрике Эйнема.
Немаловажную роль играл и тот факт, что все, что предлагалось покупателю, изготавливалось не где-то за десятки и сотни верст, а буквально тут же, в здании, расположенном впритык к магазину. В общем, продукция поступала на прилавок прямо-таки с пылу, с жару, с еще не выветрившимся ароматом.
А что касается аромата изготавливаемых яств, то как же ему не быть, если имбирь и мускатный орех, миндаль и фисташку, гвоздику и корицу, майоран и ваниль, а также превеликое множество других ароматных пряностей закупались не где-нибудь, а приобретались оптом у постоянных, годами проверенных поставщиков. К примеру, один из ароматических компонентов для многих кондитерских изделий — кардамон доставлялся специально для Франко из Индии и Цейлона. Большими партиями закупалось коровье масло, опять-таки у постоянных поставщиков-маслоделов из Чашино, что близ Кургана.
Нынешний магазин «Охотник» в былые времена, а точнее сказать в канун первой мировой войны, был кондитерским магазином, принадлежавшим известному на Урале купцу Гафурову. Этот магазин мало чем уступал магазину Франко, а кое в чем и превосходил его.
Все дело в том, что магазин Гафурова, точнее его сладкая продукция, была рассчитана на более массового потребителя. Карамель со всевозможными начинками, монпансье (фигурки различных птиц и животных), грильяж, ирис, недорогие кремовые и помадные конфеты пользовались большим спросом как у горожан, так и у крестьян из окрестных сел и станиц.
Ну, а что касается торговых гостей ярмарочного Троицка, среди которых преобладали азиатские купцы, магазин Гафурова был чуть ли не единственным торговым заведением, где продавали рахат-лукум, халву, шакар-лукум, нугу и множество других, так называемых, восточных сладостей. Здесь же постоянно имелись пастила и глазированные пряники, и самые популярные, всех цветов радуги, леденцы. Большую часть леденцов продавали в специально изготовленных плоских жестяных баночках, ради которых и покупали порой леденцы даже те, кто не особо охоч до сладкого. Мужчины использовали баночки под табакерки, а женщины — под иголки, пуговицы и другую домашнюю мелочевку.
Так же как и Франко, купец Гафуров являлся не только продавцом, но и производителем сладкой продукции. Жил он неподалеку от своего магазина, по той же Нижегородской улице (ныне улица Советская, дом № 103) в невзрачном с внешнего вида, опалубленном доме. В просторном дворе этого дома располагалось несколько строений — своеобразных цехов кустарного кондитерского производства.
У Гафурова, как это водилось встарь, были свои определенные поставщики сырья: сахара, патоки, жиров, крахмала, и т. д. Рассказывают, что мед, якобы, он закупал в Башкирии, и в основном, бортевой, мак поставляли ему болгары-огородники, арендовавшие пойменные земли рек Уя и Увельки, вблизи Троицка. Мука особых сортов и специального помола шла по контракту, заключенному с братьями Яушевыми с их паровой мельницы. Казалось бы даже такой обычный продукт, как соль, и тот закупали не где-нибудь и не какую-нибудь, а сольдянку из Илецкой Защиты.
И все эти устойчивые торговые связи с постоянными поставщиками сырья делались ради одного — ради достижения высококачественной конкурентоспособной продукции. А это, в конечном итоге, оборачивалось неослабевающим спросом у покупателей и вполне ощутимой прибылью.
Не только купеческая, но и производственная деятельность были в дореволюционном Троицке достаточно развита. В одном из ранних энциклопедических изданий есть такие сведения о промышленности Троицка:
«В 1873 году заводов было: кожевенных 9, салотопных 20, один сально-свечной». Четверть века спустя в городе появится еще ряд небольших заводов по производству кирпича, войлока, кож и т. д.
Начало нынешнего столетия ознаменуется строительством механических маслобоек, паровых вальцевых мельниц. Именно тогда же и будет построен в нашем городе самый крупный и высокопроизводительный на Южном Урале пивоваренный завод под фирмой «Восточная Бавария».
Владельцем пивзавода был пивовар из Германии Яков Эрнст, Леонгард Зуккер. Его рискованное дело — основать пивзавод не где-нибудь в центре России, а на его азиатской окраине, оказалось удачным и сверхприбыльным. Растущая из года в год популярность ярмарки, многотысячный наплыв в летнюю знойную пору гостей — купцов со всего света диктовали огромный спрос на пиво.
Значительная часть производимого пива реализовыва-лась на месте в многочисленных пивных погребках и палатках Менового двора, Верхнего и Нижнего Базаров, в собственном пивном зале, что располагался на бойком месте, на углу Гимназической улицы и Васильевского переулка. Это примерно там, где сейчас воздвигнут памятник С. Д. Павлову.
Сотни сорокаведерных бочек и огромное количество ящиков с бутылочным пивом оптом отправлялись на ломовых подводах в Челябинск и Златоуст, Миасс и Кус-танай. Ближайший пивзавод в соседнем уездном городе Верхнеуральске выпускал незначительное количество пива. Значит, он не мог тягаться с заводом Я. Зуккера, оборудованным по последнему слову тогдашней техники.
Неограниченный сбыт, большой спрос на пиво отражались для Зуккера солидными прибылями, положительно сказывались и на доходах городской казны. Характерно и то, что пивзавод явился своеобразным стимулятором ускоренного заселения пустующего правобережья реки Увельки, так как здесь, под боком у нового завода — на Новой Нарезке, вырастали на глазах не то, чтобы дома, а улица за улицей: Московская, Казанская, Первая и Вторая Уфимская...
А объяснялось это все довольно просто: одни из обладателей новых земельных наделов видели в пивзаводе устойчивое место работы, а других прельщало то, что на заводских отходах — пивной дробине (барде) можно было дешево откормить домашнюю живность, причем использовать дробину не только в свежем виде, но и готовить с помощью солнечной сушки впрок на зиму.
Растущий объем пивоварения заставил обратить на себя внимание хлеборобов окрестных станиц и деревень, смекнувших, что ради чистой выгоды есть смысл урезать посевы пшеницы, овса, ржи и заняться возделыванием двухрядного ячменя. Благо, с этим злаком не нужно было ехать в город на базар, а сбывать его прямо дома Зуккеровским скупщикам и причем сбывать по высокой цене.
Слава о немце-пивоваре, о его продукции разнеслась широко. О баснословных доходах фирмы «Восточная Бавария» слухи достигали самой Баварии. Это и подогрело желание одного из соотечественников Зуккера, такого же купца и пивовара А. П. Лорец открыть в Троицке свои пивзавод.
Новоявленный заводовладелец, сообщая об открытии своего производства, как бы в пику своему земляку и будущему конкуренту назвал фирму «Новая Бавария». Монопольному раздолью Я. Зуккера пришел конец. Между фирмами началось соперничество буквально по всем статьям, начиная с закупки сырья и кончая рынком сбыта продукции. Практически действуя по одной и той же технологии, выпуская одни и те же марки пива, такие как «Карамельное», «Бархатное», «Партер» и другие, оба пивовара старались давать своей продукции собственные названия. К примеру, если завод Зуккера выпускал пиво «Баварское», то на заводе Лореца оно уже шло под названием «Пиво Мюнхенское».
Но как бы там ни было, Я. Зуккер по-прежнему имел хорошие доходы и его финансовые возможности были стабильными. Ведь не случайно он построил великолепную загородную дачу — поместье на арендованной земле войскового казачьего запаса. Зуккеровская дача позднее многие годы служила, как районный пионерский лагерь. Прибыль, получаемая от завода, позволила его хозяину периодически пополнять книжный фонд одной из самых богатейших в Троицке личных библиотек.
Трудно сказать, как бы дальше пошли дела Я. Зуккера, чем бы закончилось соперничество двух баварских фирм, не повернись события, как в калейдоскопе, одно разительнее другого: первая мировая война, Октябрьская революция, гражданская война, дутовщина, бело-чешский мятеж, колчаковщина и т. д.
Так вот, в эту смутную пору А. Лорец быстро сориентировался, свернул производство и вернулся в Германию. Не в пример ему, Яков Зуккер остался в Троицке. С пониманием отнесся он к власти красных, не дожидаясь национализации частной собственности, передал свой завод Советам, став на нем ведущим специалистом-пивоваром. В дар общественности города была передана им и личная библиотека. В годы НЭПа, когда вновь оживилась в городе коммерция, когда частные торговцы и кустари открыли свой банк, так называемое «Троицкое общество взаимного кредита», Яков Зуккер был избран председателем этого общества.
Годы индустриализации, коллективизации, первой пятилетки застали Зуккера в роли главного инженера пивзавода. Превосходно зная производство, являясь умелым специалистом-организатором, Яков Эрнст Леонгард Зуккер был на хорошем счету у городских властей. Но случилось так, что сын его в начале 30-х годов заболел трудноизлечимой болезнью. Потому-то и пришлось Я. Зуккеру вместе с семьей возвращаться на родину, в Германию, в надежде найти там более квалифицированных врачей.

В предвоенные годы, в годы Великой Отечественной войны, крепко еще держали марку троицкого пива первоклассные мастера, ученики Зуккера, унаследовавшие от него многие секреты пивоварения.
В нашем купеческом, ярмарочном городе «делали погоду» люди энергичные, предприимчивые, тонко улавливающие конъюнктуру рынка, стремящиеся обойти конкурентов. И в числе таких людей были не только мужчины, но и женщины. Имя одной из них — купчихи Батыревой — упоминалось в первой десятке самых знатных и богатых особ города.
Ежегодное ярмарочное многолюдье требовало большого количества жилья для размещения гостей города. Если многочисленные постоялые и заезжие дворы, ночлежные дома в какой-то мере удовлетворяли запросы лабазников, коробейников, залетных маклеров, прасолов и другого торгового люда, то гостям поименитее приходилось снимать комнаты и флигеля у горожан.
Оценив такую обстановку, предприимчивая купчиха «средней руки» Батырева переводит чуть ли не все свое состояние на строительство двухэтажного здания и надворных построек по Николаевскому переулку (ул. Разина, 20, корпус № 3 Ветинститута), предназначенного для так называемых «Меблированных номеров Батыревой».
В этих номерах гостям предоставлялись изолированные комнаты, обставленные всей необходимой мебелью, и полный пансион (питание, уход). В бельэтаже (на втором этаже) было несколько альковных номеров, где кровати устанавливались в специальные ниши. Обслугой гостей были заняты степенные, благообразные служанки.
Долгие годы меблированные номера оставались единственной в городе гостиницей, приносящей ее хозяйке весомые доходы. Не от безденежья, видно, взяла Батыре-ва в аренду не одну сотню десятин пахотной земли, основав на берегу лесного озера не какую-нибудь захудалую заимку, а солидное поселение, названное в честь основательницы «Батырево».
Если открытие меблированных номеров ощутимо ударило по карману содержателей «приличных постоялых дворов», то построенная в 1909 году Башкировым респектабельная гостиница с первоклассным рестораном «Эльдорадо» не принесла никакого экономического ущерба владелице меблированных номеров. Комфортабельная гостиница купца Г. А. Башкирова, отличающаяся убранством интерьера, роскошью номеров, наличием теплых ватерклозетов, не смогла стать конкурентом для заведения Батыревой. Не смогла по той простой причине, что являлась она биржевой гостиницей, то есть была как бы полузакрытого типа — в ней селились биржевики, банкиры, золотопромышленники, купцы не ниже первой гильдии. Постояльцы биржевой гостиницы не только отдыхали в ней от забот и коммерции, не только пили «на брудершафт» в знак удобства сделок и купеческой дружбы. Нет, порой здесь доходило до безграничного разгула, до буйства безбрежного. Вот почему люди благонравные, интеллигентные предпочитали селиться у Батыревой, видя в ее заведении тихую, по-домашнему уютную обитель.
Этот краткий очерк, разумеется, лишь бегло освещает некоторые, наугад выбранные судьбы тех людей, деятельность которых сыграла определяющую роль для нашего города начала века. Впрочем, и нынешний Троицк, по крайней мере — своим уникальным обликом обязан им же — предпринимателям и купцам, строившим с большим вкусом свои особняки и торговые дома, щедро жертвовавшим средства на храмы и на посадку зеленого соснового бора.



ТВОРЯЩИЕ ДОБРО И БЛАГО

В трудную годину, связанную с войнами, разрухой, эпидемиями, голодом, засухой и другими тяжелейшими испытаниями для народа, в числе контрмер всяческим невзгодам и социальным потрясениям выступали: сплоченность людей, их сострадание к ближнему, милосердие, взаимопомощь.

Разве только в особо экстремальных условиях обращали на Руси внимание на беды и нужды обездоленных сограждан? Конечно, нет. В любые, даже самые высокоурожайные годы, в годы наивысшего подъема экономического благополучия, оказывались люди, нуждающиеся в помощи и внимании со стороны: это калеки, сироты, погорельцы, бездомные старики.
О них и подобных им «сирых и убогих» испокон века заботились, проявляли гуманное отношение, благотворительность. К примеру, в одном из томов популярного труда «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества» известного русского географа П. П. Семенова-Тян-Шанского рассказывается о нашем Троицке и упоминается в числе других общественных учреждений, имевшихся в городе в прошлом столетии — о городской соединенной Пупышевской больнице-богадельне, попечительном обществе, о доме трудолюбия, о мусульманском благотворительном обществе.
В другом историческом источнике — «Большой энциклопедии», 18 томов которой были выпущены в свет в 1905 году книгоиздательством товарищества «Просвещение», в статье о Троицке сообщалось, что в городе имеется «...богадельня, ночлежный приют, 2 детских приюта».
Как видите, в прошлом веке и в начале нынешнего столетия, в городе благотворительность находилась на должном уровне, когда общество брало под свою защиту всех, кто в этом нуждался. Кстати заметить, общество не отвергало помощь не только тем, кто вынужден был просить подаяние на церковной паперти, но и благосклонно смотрело на тех, кто существовал за счет профессионального нищенства. Потому что подача милостыни считалась высоконравственным поступком для верующего, одним из богоугодных дел, выполнением заповеди: «Да не оскудеет рука дающего».
И совсем не случайно то, что благотворительные учреждения для призревания нетрудоспособных и инвалидов назывались богадельнями. Судя по дореволюционным газетным репортажам и статьям, описывающим быт богаделен, их обитателями были в основном безродные старушки, немощные старики, беспомощные калеки, для которых не то что работа, а даже обслуживание самих себя было в тягость.
Потому-то и находились обитатели богаделен на так называемом полном пансионе, включающем в себя питание, уход, получение одежды, обуви. Размещались обитатели богаделен в небольших комнатках, наподобие монашеских келий и больничных палат. При каждой богадельне имелись своя баня и трапезная (столовая). Все расходы на содержание богаделен шли как из городской казны, так и из средств частных благодетелей.
К примеру, упоминаемая у Семенова-Тян-Шанского «Городская соединенная Пупышевская больница-богадельня» была не только построена на пожертвование купца, почетного и потомственного гражданина Троицка Пупышева, но и все годы содержалась на его деньги, точнее на проценты от огромного вклада, завещанного им городу.
Вряд ли кто из горожан или жителей нашего района не знает здание по улице им. Володарского, в котором многие годы располагается поликлиническое отделение больницы (поликлиника). По рассказам старожилов, строил это здание купец Осипов якобы под гостиницу. Расчет у него был такой. Стоит здание бок о бок с мужской гимназией, значит в зимнюю пору номера гостиницы не должны пустовать, так как гимназисты были иногородние и их состоятельные родители частенько навещали своих чад. Вот и будут они снимать номера зимой, а в летнюю ярмарочную пору и подавно наплыв гостей торговых гарантирован.
Но случилось так, что времена пошли смутные. Поначалу война германская, а тут и гражданская не за горами. Вот и пришлось, как бы мы сейчас сказали,— перепрофилировать гостиницу в богадельню, проявляя тем самым патриотический поступок на благо родному городу.
В отличие от частных богатых благотворителей некоторые из богоугодных заведений существовали за счет общественного призрения. В частности, млого в этом отношении делалось Казанским женским монастырем. Его настоятельница Игуменья Феофания, монашки и послушницы брали под свой покров и догляд нищих, больных, калечных, осуществляли призор за детьми-сиротами, старались наставлять на путь истинный падших, заблудших.
На берегу реки Увельки, несколько поодаль от Амурской церкви, носящей имя Александра Невского, на деньги городской управы по решению шестигласной думы было построено каменное трехэтажное здание ночлежного приюта.
Ночлежка, как ее обычно называли в народе, конечно, не шла ни в какое сравнение с заезжими дворами, где останавливались на постой крестьяне, не говоря уже о первоклассной гостинице Башкирова или респектабельных меблированных номерах Батыревой.
Не было здесь ни портье в белых перчатках, ни благообразных швейцаров в униформе с золотистыми галунами, не было и учтиво-чопорных служанок. Ночлежка, она и есть ночлежка, где с постояльцами, нашедшими временное пристанище особо не церемонились, как говорится, их «не холили, но и не неволили». Отводили каждому место в закутке, ночуй себе с темна до рассвета.
Обитатели этого временного прибежища знали о своем «статусе», о том, что они «не великое барье», потому то и не предъявляли никаких претензий. Наоборот, благодарили бога и обслугу за крышу над головой, за бесплатный чай (кипяток), что бурлил в многоведерных медных самоварах. В общем, пей не хочу. Вот и пили, чаевничали до истомы, до разомления, пили кипяток с тем, у кого что было: с леденцом, сахаром вприкуску, а то и так вприглядку.
Постояльцами богадельни были в основном странствующие нищие, богомольцы, спившиеся «золоторотцы» из старательских артелей, бродяжки, не помнящие родства, выходцы из каталажки и прочий неустойчивый народец. Ночлежники держали себя, как правило, в основном прилично, тихо. Ну а тем, кто вздумал побу-доражить, власть в лице околоточного, курирующего предместье Амур, быстро давала укорот. Так что особых хлопот ночлежка полиции не доставляла.
В голодные и моровые годы, когда в городе да и окрестных поселениях появлялись сотни ребятишек-сирот, общество, обеспокоенное за их судьбу, открывало дополнительные детские приюты. В этом деле опять-таки не обходилось без благотворительных средств богачей, без пожертвований прихожан.
С целью оказания денежной поддержки сиротам, убогим, неимущим, городскими интеллигентами то и дело проводились лотереи-аллегри, ставились благотворительные спектакли, практиковались денежные сборы в увеселительных местах: цирке, казино, театре, кинематографе, ипподроме.
И все-таки самый большой добродетельный вклад в защиту неимущих, обездоленных вносили купцы, биржевые предприниматели, крупные земле и домовладельцы. На слуху у каждого из троичан были в свое время имена таких известных благотворителей, купцов: Сыромятникова, Васильева, Башкирова, Осипова, Кутузова, Валеева, братьев Яушевых и братьев Бухариных.
Купцы выступали также и в роли меценатов, раскошеливались на строительство и содержание школ, библиотек, на учреждение именных стипендий для особо успевающих гимназистов, выделяли деньги для тех, кто обучался на казенный кошт. Немало добрых дел было и на счету мусульманского благотворительного общества «Хайрат».
У читающих эти строки невольно может возникнуть вопрос: неужели такими сердобольными и заботливыми о горе и нуждах людских были Троицкие купцы? Да, были, но далеко не все. И поэтому идеализировать купцов истинными доброхотами, пекущимися денно и нощно об обездоленных, нельзя. У каждого из них к благотворительности и меценатству был свой резон, свое воззрение.
Одни из особо набожных благотворителей жертвовали свои капиталы, руководствуясь религиозными заповедями. Для них, внести вклад в строительство культового здания (церкви, мечети, часовни) или богадельни, оказать помощь «братьям и сестрам во Христе», или правоверному магометанину, поддержать другого правоверного, считалось святым, богоугодным делом.
Немало было среди благотворителей и подлинных патриотов города, настоящих поборников культуры и грамоты. Они хотели видеть свой город краше, чем другие города азиатской провинции, благоустроеннее, культурнее. Оттого-то не жалели средств на эти благородные цели. Это можно отнести в первую очередь к пивовару Зуккеру, владельцу большой частной библиотеки, купцам первой гильдии братьям Яушевым, на чьи деньги содержались школа и татаро-башкирская библиотека «Над-жат».

Но среди известных своими богатствами троицких толстосумов были и такие благодетели, для которых главным стимулом являлись тщеславие и честолюбие. Одни из этой категории доброхотов жаждали показать всем и особенно своим конкурентам, мол, знай наших, знай, что у меня денег — куры не клюют. Другим льстило то, что их имя, их акт пожертвования станут через газеты «Зауралье» или «Степь» известны всей округе.
Встречались и такие благодетели, которые под ширмой сострадания, бескорыстия, фактически преследовали далеко идущую цель: «Отдать унцию — получить пуд». Ибо тех, кто жертвовал средства на какие-то общегородские полезные дела, городская управа брала под особое покровительство, делала таким купцам скидки при взимании подати, выделяла им в первую очередь, престижные места -I лучшие селитебные участки под строительство.
Можно привести немало примеров, когда поводом благотворительности становилось замаливание тяжких грехов, «покаяние» конкретным делом. Это были те из купающихся в роскоши и богатстве коммерческих воротил, изначальное накопление капитала у которых связано с разбоем, ограблением торговых караванов. К примеру, старожилы прошлых лет при упоминании купца Сыро-мятникова утверждали, что свой капитал он поначалу нажил «на большой дороге».
И, наконец, были обладатели солидных капиталов, которые занимались благотворительностью, осознавая безысходность своего положения. А именно, накопив огромное богатство, но в силу каких-то обстоятельств, оставшись на старости лет без семьи, без наследников и родственников, вынуждены были завещать свое наследство храмам, монастырю или, как это сделал В. М. Пупы-шев, завещавший в память о нем «содержать на проценты от вклада больницу и богодельню».
Но как бы там ни было в дореволюционные года трои-чане реально ощущали благотворительную помощь, оказываемую теми, кто имел капитал: купцы, биржевики, заводчики, домовладельцы. Они и поддерживали в горестную пору тех, кто оказывался на грани жизненного краха, тех, кто нуждался в покровительстве, в милосердии. Вот и было бы неплохо нарождающимся сегодня коммерсантам и предпринимателям, новоявленным бизнесменам последовать примеру своих предшественников — троицких купцов, творящих добро и благо во имя своих сограждан.
Благотворительность, милосердие, гуманитарная помощь особенно прочны и результативны тогда, когда берутся за это дело сообща, когда всем миром противостоят глобальным потрясениям вроде засухи, голода, эпидемии. Именно эти вековые традиции были еще крепки в первые годы Советской власти. Сейчас, когда все чаще к делу и без дела муссируются слухи о предстоящем голоде, есть смысл рассказать об одном самом голодном годе послереволюционного периода, о 1921 годе. Рассказать, как его перенесли троичане, как они выстояли, выдержали это суровое испытание.
Прежде всего надо заметить, что 1921 год явился годом, когда молодая республика Советов пожинала плоды хозяйственной разрухи, эпидемий, вызванных империалистической и гражданской войнами. Ко всему этому букету бед и несчастий добавилось неимоверное испытание — жесточайшая засуха. Она охватила собой земли 35 губерний Украины, Крыма, Дона, Северного Кавказа с населением в 23 миллиона человек.
Не обошла засуха и наш Южный Урал. Челябинская губерния, в состав которой вошел и Троицкий уезд, была причислена к «полностью голодающей». Не случайно поэтому оказать хлебную помощью южноуральцам вызвались крестьяне Сибири (Новониколаевская и Семипалатинская губернии). Конечно, помощь сибирских хлеборобов не могла быть чересчур щедрой, если они делили с нами последние крохи. В общем «не до жиру, быть бы живу». Но к нам на Урал непредвиденно хлынули тысячи беженцев из эпицентра засухи — Поволжья. Таким образом, к живущим впроголодь уральцам прибавилась пришлая многотысячная масса голодных ртов. Прежде чем коснуться картины всенародного голода, несколько строк о причине его породившей. Это была засуха, когда сбор зерновых в Троицком уезде на самых урожайных в тот год участках равнялся 21 килограмму с гектара и это при том, что весной под яровой сев ушло на каждый гектар по 180 килограммов семян пшеницы.
На остальных земельных массивах повыгорело буквально все. Абсолютно голыми выглядели сенокосы и пастбища. Бескормица привела к тому, что пошел массовый забой и падеж скота. В результате чего поголовье крупного рогатого скота и овец сократилось в три раза, свиней в шесть раз. Как ни тяжело было крестьянам, но они были вынуждены сокращать даже конское поголовье, обрекать себя тем самым на безлошадность, подрывать основу тягловой силы.
О том, что из себя представлял голод 1921 года, ярко и красочно описал мне в своем письме лет двадцать назад наш знаменитый земляк, известный кинематографист, лауреат государственной премии, ведущий художник «Мосфильма» Сергей Петрович Воронков. Воспроизведу некоторые выдержки из его большой мемуарной повести, публиковавшейся в газете «Вперед» под рубрикой «О времени и о себе». Вот что поведал Сергей Петрович.
«Родился я в 1912 году на Амуре, по Кошуковскому переулку (ныне ул. им. Павлова). Отец был строгальщиком на кожевенном заводе братьев Яушевых. Труд вредный, тяжелый, ручной. Мать вела домашнее хозяйство. Жили мы в саманном домишке — горница, кухня. Семья из 12 детей, а в предвесеннюю пору еще и теленок здесь же размещался. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде...
...Начался голод. Голод страшный! Голод ужасный! Жили мы тогда уже в другом, деревянном доме, выходившем фасадом на улицу. Если бы сейчас я рисовал свой «новый дом», то нарисовал бы его из разных, темных и светлых, бревен. Крыша под железом, но похожа на лоскутное одеяло. Листья были то ржавые, то крашеные, то новые — нужда.
Хлеб в ту пору был с примесью молотого колючего овса, картофельных очисток и лебеды. Но и его были крохи. Причем хлеб-суррогат стоил больших денег. Мои родители вынуждены были продать дом и переехать на Новую Нарезку, опять в старую развалюху...
Голод. Голод. Голод. Ходили по миру. А что подадут, если все голодают? Холодные морозные ночи, луна, и сосед Долгов возит с кладбища, которое было рядом, деревянные кресты на топливо.
Не было одежды, не было топлива. Все было променяно на хлеб из лебеды.
Отец не в силах был работать строгальщиком и его перевели в сторожа. Порой он приносил куски сырой шкуры. Их варили и ели. Но не стало ни лебеды, ни шкур, и как-то утром, собираясь на работу, отец упал на самодельную деревянную кровать и умер с голоду.
Был сильный мороз. Нас, малолеток, не взяли ни на кладбище, ни в церковь. Хоронили отца братья матери, Денис и Кузьма Бриневы (из Форштадта). Помню, кто-то дал требуху, голье, готовили суп. Но никто из присутствующих на похоронах не ел, под разными предлогами спешили домой (не хотели объедать семью)...
После смерти отца меня и моего старшего брата Дмитрия определили в красноармейский детский дом. Находился он в актовом зале и классах гимназии (ныне ветинститут). Кровати, кровати, кровати. Новые, деревянные, не крашенные. И дети, дети, без штанишек, а просто в нижних красноармейских рубашках с засученными рукавами. Мало, но все же какой-то хлеб, мало, но какая-то каша и чай... Мою старшую сестру и троих братьев и сестер определили в детский дом № 10».
Заметьте, Сергей Петрович упоминает детский дом № Ю. Сколько их было в 1921 году в Троицке, этих сиротских приютов, пристанищ для беспризорников, сказать сейчас трудно. Ясно одно, что в стране в ту пору, как свидетельствует статистика, к началу 1922 года общее количество беспризорных детей, лишенных всяческих средств к существованию, составляло 7 миллионов. А коли так, то и в Троицке, по всей видимости, счет беспризорных шел не на десятки, а на сотни и тысячи.
В одном из сентябрьских номеров Троицкой газеты «Набат» писалось: «... голодные, изнуренные дети бродят под окнами. Не притворяясь, как было раньше, а доподлинно из вопиющей нищеты. Они не просят «Христа ради», а прямо ревут со слезами: «Дайте есть!».
В ту же пору, в челябинской газете «Советская правда» в номере от 18 октября 1921 года сообщалось: «В Челябинске скопилось неорганизованным путем до 48 тысяч детей. Грязные, оборванные, они находятся под открытым небом. Особенно ужасно положение детей грудного возраста. Дом младенца переполнен. Нужна скорая помощь!»
По инициативе партийных и советских органов уезда в селах открываются общественные столовые. Налаживается строжайший учет и распределение каждого грамма хлеба и других продуктов. В городе, в селах и станицах уезда комсомольцами проводятся «Неделя помощи матери и ребенку», «Неделя помощи беспризорному ребенку». В самом Троицке и крупных населенных пунктах уезда таких, как Верхнеуральск, Кочкарь, Магнитная, Ключевка, открываются первые детские сады-ясли.
Особенно невыносимой стала обстановка в февральские дни 1922 года. С голодом пришли его спутники — вшивость, тиф, другие заразные заболевания. Стране нужен был хлеб, много хлеба. И вот почему Советское правительство принимает помощь АРА (Американская администрация помощи).
Щедрая рука помощи, протянутая богатой Америкой тем, кого буквально за горло схватила цепкая рука голода, оказалась как нельзя кстати.
Во всех населенных пунктах уезда открылись столовые АРА. В Троицке, помимо других столовых АРА, была и одна специальная — детская. Располагалась она в недостроенном здании драмтеатра (ныне корпус № 2 ветинститута по ул. Советской). Питание населению в столовых АРА выдавалось в приготовленном виде: маисовая каша, яичница из меланжа, какао на сухом молоке и другие блюда. Уполномоченным АРА по Троицкому уезду был троичанин Калашников.
Для победы над голодом и эпидемиями было брошено все, использовались все меры, в том числе и изъятие церковных ценностей. В результате этой работы только в двух уральских губерниях — Челябинской и Пермской — было получено свыше 420 пудов чистого серебра, свыше 10 пудов золота, много других ценностей.
По решению прихожан троицких церквей, согласно директив Советского правительства, были изъяты излишние дорогостоящие предметы богослужения: чаши для причащения, кресты, ризы, драгоценные камни с церковных книг. Особенно много ценностей было изъято из Свято-Троицкого собора и из храмов женского Казанского монастыря. Изъятые церковные ценности были обращены в фонды на приобретение продовольствия и , семян зерновых под яровой сев 1922 года.
Ощутимая помощь была оказана и Межрабпомголом (международная рабочая помощь голодающим). Только нашей губернии на средства Уральского бюро Межраб-помгола питалось 30 тысяч человек.
В 1922 году урожай в наших краях выдался неплохой. Урожай 1923 года окончательно поправил дела. В уезде уже засевали зерновые на площади более 200 тысяч десятин, действовало 55 кооперативных хозяйств, объединивших полторы тысячи крестьян.
Люди имеют хорошее свойство быстро забывать все грудное, пережитое. Потому-то вскоре о голоде вспоминали мимолетно, да ученики в школах заучивали строки из классического произведения, гласящие о том, что «В мире есть царь, этот царь беспощаден — голод названье ему».

 



ГДЕ КОММЕРЦИЯ, ТАМ И АЗАРТ

Троицк, как центр летних ярмарок и крупных меновых торжищ, овеянных молвой о много миллионных сделках, о том, что якобы здесь «золото рекой льется», звал и манил к себе не только именитых российских купцов, западно- европейских коммерсантов, азиатских торговых гостей, но и притягивал к себе бесчисленное скопище вороватого люда, жуликов всех мастей и шулеров всяких оттенков, изворотливых ловчил, аферистов, проходимцев.

Да это и немудрено, ведь там, где колоссальные денежные обороты, где конкурентный торговый азарт, там и неизменные их спутники: алчность, необузданность, страстей, завуалированный, а то и впрямую открытый грабеж себе подобных.
Хорошо понимая широту «купеческой натуры», зная узкий круг запросов и интересов торговых воротил, градоправители Троицка, печась об увеличении городской казны, всеми мерами способствовали, как бы мы сейчас сказали, расширению сферы услуг для торговых гостей. Поощряя развитие увеселительных мест, таких как цирк, комедийное варьете, кафе-шантан с репертуаром непристойного содержания, создавая необходимые условия для гастролирующих профессиональных трупп и бродячих актеров, городские власти проявляли заботу об открытии все новых и новых питейных заведений: пивных и винных погребков, трактиров, «монополек», кабаков. Не был обойден вниманием и досуг правоверных купцов из среднеазиатских ханств и эмиратов. К услугам самых ревностных исполнителей воли Аллаха и строгих блюстителей Корана был ипподром, где проводились конные скачки — «байга» степных аргамаков, где действовал тотализатор, приносящий немалый доход денежной кассе городской управы. Не зря же полицейские чины старались пресекать попытки болельщиков обойти тотализатор, а делать негласные ставки на облюбованных ими коней, закладывая на случай проигрыша партию какого-то товара, косяк коней или отару овец.
Коммерсанты из центральных губерний и промышленных центров России разряжали свой азарт в биллиардных залах, где без крупных ставок не обходилась ни одна игра, а ловкие спецы биллиардных приемов игры в «американку» и «пирамиду», некоронованные короли биллиарда, залетные шулеры ловко выкачивали деньгу из купеческих «загашников».
На nojpe6y торговым гостям и себе не внаклад, да и городской казне не в ущерб действовали содержатели публичных домов, или, как их в просторечии называли, бардаков. Кстати заметить, что «злачных мест» в городе в ярмарочную пору действовало куда больше, чем церквей православных, мечетей мусульманских, иноверческих синагог, костелов, баптистских молельных домов, вместе взятых.
Характерна такая деталь, публичные дома под стать любым добропорядочным и благопристойным заведениям, имели свои разряды, свою клиентуру. Мелкие торговцы, лавочники, лабазники, маклеры и прасолы, мастеровые и ремесленники, приезжие сельчане и гарнизонные солдаты, иной второсортный и малоимущий люд довольствовались услугами девиц низкопробных борделей под красным фонарем, которых немало было в Банном ряду, Заречной Слободе, в других окраинных предместьях и посадах города.
Для удовлетворения более изысканных амурных страстей господ и тех, у кого поувесистее кошелек, для именитых торговых гостей, казачьей офицерской знати, сановных чиновников из столицы или губернского центра существовало первоклассное заведение полузакрытого типа. Располагалось оно в двухэтажном особняке под сводчатой крышей, что на заднем дворе биржевой гостиницы Башкирова.
В самом центре города, но не на виду у обывателей, стояло это здание с фешенебельными номерами, где юные жрицы любви всегда были готовы к встрече и ласковому гостеприимству. Гостями же, как правило, были те, кто только что с размахом покутил в ресторане «Эльдорадо», кто жаждал до конца испить чашу блудных похождений.
Если двухэтажный особняк любовных утех был в «тени» шикарного здания биржевой гостиницы, то другое не менее знаменитое и пользующееся особой славой у коммерсантов здание располагалось на самом что ни на есть видном месте — на углу Гимназической улицы (ул. им. Гагарина) и Татарского переулка (им. 30 лет ВЛКСМ). Это необычное здание стоит и поныне в целости, хотя и неважной сохранности. А необычность его заключалась как в архитектурном исполнении, так и в самом былом предназначении. В этом здании до революции располагался игорный дом-казино.
Именно здесь, как нигде в другом месте, безудержно кипели страсти, безбрежно буйствовал алчный азарт. Одни из входивших в казино за несколько оборотов рулетки становились банкротами, другие наоборот в мгновение ока набивали свои карманы не только тугими пачками ассигнаций, но и звонкой золотой валютой.
По всей вероятности неспроста, а со смыслом спроектировал безвестный архитектор казино. Волнообразное завершение стен его как бы намекает на то, что для входящих в казино может быть как взлет, так и падение в пучину разорения. Словом — каждому свое — кому прилив, кому отлив.
В казино, помимо новомодной рулетки, было установлено несколько круглых ломберных столов, предназначавшихся для игры в карты. Вполне понятно, что за этими столами собирались не пасьянс раскладывать, не в подкидного дурака играть, а здесь шла игра на деньги по большому счету, на круглые суммы.
Из всех азартных денежных игр карточная игра была самой массовой, носила в иные времена повальный характер. Вот как рассказывается об этом в одной из книг, бытописующей нравы Москвы: «Проигрывались крупные состояния, родовые имения, тысячи крепостных...» Кстати заметить, что основатели двух деревень Троицкого уезда — Мордвиновки и Николаевки (ныне с. Красное) — в прошлом столетии выграны в карты Николаем Мордвиновым у помещиков Тамбовской и Пензенской губерний и, как говорится, скопом переселены на дарованные ему монаршьей милостию земли (в нынешнем Увельском районе).
«Играли все,— рассказывается в бытописании,— старцы и юноши, чины военные и гражданские, кавалеры и дамы высшего света, врачи, штык-юнкера, поэты, студенты. По вечерам на темных московских улицах до самого рассвета ярко светились окна домов, в которых шла игра. Люди приобретали известность не подвигами на войне, не гражданскими доблестями, а за карточным столом крупными выигрышами или проигрышами».
О том, что не так-то просто было устоять против карточной эпидемии, говорят несколько штрихов из жизни нашего знаменитого земляка, писателя и баснописца Ивана Андреевича Крылова. В молодые годы, когда И. А. Крылов подвизался в журналистике и издательском деле, когда он «сотоварищи» участвовал в издании журнала «Санкт-Петербургский Меркурий», так вот тогда за вольнодумство, за непочтительное отношение к властям, за критику установленных в государстве порядков впал он в немилость императрицы Екатерины II и вынужден был влачить тяжкое бремя скитальца.
Однажды в пору безысходной тоски и одиночества, как об этом рассказывает один из крыловедов, заглянул Крылов в игорный дом на Разгуляе. «Там шла азартная карточная игра. Игроки угрюмо сидели при оплывших свечах, за большим круглым столом, напряженно глядя в карты. Время от времени тишина прерывалась равнодушным голосом банкомета, объявлявшего выигравшую карту. Крылов подошел к столу и подсел к играющим. У него еще сохранилось немного денег. Он вынул золотой и поставил его на карту. Карта выиграла. Во второй раз он уже поставил три золотых, с волнением ожидая результата... Крылов снова выиграл... Из игорного дома он унес десяток червонцев. Но счастье было изменчивым. Через несколько дней он снова появился в этом доме и проиграл все, что в первый раз выиграл. Так он втянулся в тревожную неверную жизнь игрока... Карты с магической силой влекли Крылова. Каждый раз, твердя себе на протяжении дня, что сегодня играть не будет, он к вечеру не выдерживал и отправлялся в игорный дом. Счастье то благоприятствовало, то изменяло ему. Он пытался вернуть проигранное верным расчетом, сложными математическими выкладками, однако и математика не помогала. И он, несмотря на найденные формулы, проигрывал».
И далее рассказывается о том, как стал Крылов ездить по России, испытывать счастье в игорных домах Тулы, Тамбова, Ярославля, Нижнего Новгорода, Саратова и других городов. По свидетельству современников, И. А. Крылов в картежной игре давал выход накопившейся энергии. Он не мечтал быстро и легко разбогатеть, его привлекала сама атмосфера игры, атмосфера переменчивого счастья и напряженной взволнованности. Нравилась ему беззаботная, безалаберная жизнь. Его влекли к себе дорожные встречи, постоялые дворы и почтовые станции, переполненные бывалым людом. Впоследствии И. А. Крылов сам расскажет, что был он пристрастен к карточной игре «вовсе не из корыстолюбия, но ради сильных ощущений».
Не исключено, что скитальческие пути-дороги И. А. Крылова по городам и ярмаркам России привели его и на родину, в город многолетней драгунской службы в Троицком гарнизоне его отца Андрея Прохоровича, в город первых младенческих дней баснописца. А Троицк в те годы славился не только ярмаркой, но и сопутствующими ей азартными играми.
Предположение о пребывании Крылова в Троицке следует хотя бы из его личных воспоминаний о прожитой жизни. Находясь на смертном одре, Иван Андреевич рассказал свою последнюю притчу. А была она о нем самом. Со слов Я. И Ростовцева ее записал М. А. Корф. «Когда я,— сказал Крылов,— еще в первой моей молодости был в Оренбургской губернии, мне попался как-то денщик очень хороших свойств, но всегда чрезвычайно угрюмый...» Не будем цитировать всю притчу, скажем лишь, что в ней не упоминается о Троицке, зато речь идет об Оренбургской губернии. А будучи здесь, смог ли он миновать свой родной город? Вряд ли, так как Троицк в ту пору находился в зените своей славы, затмив торгово-ярмарочную славу губернского города Оренбурга, не говоря уж о заштатных Златоусте, Челябе, Верхне-Уральске, торговые и банковские дела купечества которых были всецело связаны с Троицкой ярмаркой, коньюктурой меновой торговли.
А что касается спутников ярмарки — азартных игр, то как в Москве, других городах государства Российского, так и в Троицке на первом месте была игра картежная. Именно ей, а не рулетке отдавали предпочтение посетители казино. Играли здесь до последнего алтына и полушки, проигрывались до исподнего. Шли, как говорится, ва-банк, рискуя стать обанкротившимся изгоем общества, или наоборот, если выпадет фарт, то в одночасье оказаться обладателем богатства несметного, повели-юлем судеб людских.
К числу массовых азартных, но благопристойных игр, проводившихся в рыночную пору, были так называемые лотереи-аллегри. Это когда на какой-то одной из площадей города шел моментальный розыгрыш всевозможных товаров, бытовых вещей, когда главным был живой выигрыш: скаковая или рысистая лошадь, породистый племенной бык или корова-«ведерница».
В общем, все эти и многие другие игры, основанные па денежном азарте, являлись для купцов часами отдохновения от многотрудных и рискованных торговых сделок, являлись своеобразным досугом для обывателей. Для городской казны они были желанным и верным источником ее пополнения.


ЗАКАТ КАРАВАННЫХ ТРОП


Впервые годы своего существования Троицкая крепость мало чем отличалась от большинства других укрепленных поселений Урала, разве лишь тем, что считалась головной на Уйской укрепленной линии. В негласной «табели о рангах» Троицк значительно уступал место бывшему центру Исетской провинции — Челябинску, не говоря уже о губернском центре — Оренбурге.
Но так продолжалось недолго. Буквально через пять-шесть лет со дня своего основания Троицк вырывается вперед и начинает набирать авторитет «порубежного торжища», к которому устремились для сбыта своей продукции и скота кочевые племена киргиз-кайсаков. Не Оренбургу, а Троицку отдала предпочтение и феодальная знать Среднего жуза, его управитель — Султан Аблай и Батыр Джаныбек.
В 20 числах мая 1750 года, когда по высочайшему повелению была открыта Троицкая ярмарка и положено начало меновой торговле, то Троицк зашагал к славе прямо-таки семимильными шагами. Более полутора веков продолжался, если можно так сказать, этот победный марш. Из Индии и Китая, из Персии и Турции, из торговых городов и столиц среднеазиатских ханств денно и нощно с ранней весны до поздней осени везли в Троицк диковинные товары Востока, чтобы встретиться здесь с потоками торговых гостей, доставляющих сюда свой товар из европейского запада, с северных окраин Российской им перии, из далеких Сибирских провинций.
Если с юга и в обратный путь товары доставлялись на троицкую ярмарку в основном верблюжьими караванами, то из других мест их везли гужевым транспортом. Причем объем транзитных грузов, следовавших через Троицк исчислялся тысячами тысяч пудов. Да и это не мудрено, если взять во внимание, что через Меновой двор шли чугун и железо, медь и олово, золото и другая продукция уральских железоделательных и медеплавильных заводов, копей и рудников.
Все это перевозилось живым тяглом: верблюдами, лошадьми, слонами. Что было в порядке вещей. Да, было, пока на смену гужевому и вьючному транспорту не пришел век самоходных машин и механизмов.
Развитие горнодобывающей и металлургической промышенности, потребность всевозрастающих объемов массовых перевозок: руды, леса, хлеба, скота и других грузов, а также небывалое расширение торговых связей, все это стимулировало к бурному строительству во второй половине девятнадцатого столетия все новых и новых железнодорожных линий.
Прокладка Оренбургско-Самарской (1876 г.), а затем и Оренбургско-Ташкентской (1901 г.) железнодорожных веток перерезала вековые караванные пути и тропы, перевалив тем самым значительную часть товаров на плечи «стального коня» — паровоза и дав этим грузам иной укороченный путь минуя Троицк и его ярмарку.
Как бы стремясь не отстать от своего губернского центра — Оренбурга, становится узловым железнодорожным перепутьем и уездная захудалая Челяба. Приняв в конце последнего десятилетия плечо Самаро-Злато-устовской дороги и дав продолжение строительству Великого Сибирского пути на Владивосток — в 1896 году Челябинск становится узлом, связывается железнодорожной веткой и со столицей Урала — Екатеринбургом.
Оказавшись на самой стремнине Транссибирской магистрали, Челябинск становится своеобразной перевалочной базой для товаров мировой значимости, хлеба и сибирского масла, уральских металлов, которые десятки лет приносили торговую славу троицким предпринимателям.
Стремительный взлет авторитета оренбургских и челябинских купцов в глазах всего коммерческого мира, быстрый рост их прибылей за живое задели деловых людей и отцов г. Троицка. Они поставили перед собой цель, вочто бы то ни стало добиться разрешения верховных властей на строительство железнодорожной ветки, связывающей Троицк с Транссибирской магистралью.
Особенно страстными инициативными сторонниками строительства железнодорожной линии выступали хозяева паровых мельниц, крупные хлеботорговцы, владельцы заводов, перерабатывающих животноводческое сырье. Всем им нужен был выход на Великий Сибирский путь, позволяющий резко поднять грузооборот и ускорить его.
Но особую заманчивость их мечте придавало то обстоятельство, что стоимость перевозок грузов по железной дороге была в четыре, а то и в семь раз ниже стоимости их перевозки гужевым транспортом. Что-что, а считать купцы умели и если им где-то и в чем-то маячила удача, барыш, выгодная сделка, они шли к цели настойчиво, не петляя.
От имени городской управы и дворянского собрания, от имени банковских акционерных обществ, товариществ, объединений, от именитых граждан города устремился в Санкт-Петербург поток ходатайств, просьб, требований дать добро на строительство железной дороги до Троицка.
Не ограничиваясь письмами, реляциями подались в Питер «ходоки» из числа высокочтимых троичан и тех, кто имел связи в высших и высочайших инстанциях. Использовались буквально все возможные пути воздействия на больших и малых столоначальников, восседающих в креслах министерств финансов и путей сообщения. Делались также попытки заручиться мнением бывшего государственного деятеля, инициатора строительства Сибирской железнодорожной магистрали С. Ю. Витте. Невольно возникает вопрос, почему потребовались такие большие усилия, чтобы разрешить эту проблему. Во-первых потому, что параллельно с троича-нами те же ходы делали, в те же двери стучались челябинские предприниматели. Верно, цель у последних была резко противоположная — ни в коем разе не допустить строительства железнодорожной ветки на Троицк. Им очень не хотелось допускать к транспортной артерии новых богатых конкурентов.
Сравнительно большим тормозом и великой силой, препятствующей закладке новой железнодорожной ветки, являлось и то, что в ту пору строительство одного километра железнодорожной линии обходилось от 50 до 100 рублей золотом. Да это и понятно, коли возведение земляного полотна велось, в основном, вручную, с помощью лопаты, кайла, носилок, тачки, конных подвод.
Наряду с потребностью в огромном количестве рабочих рук для земляных работ, требовалось немало -и высококвалифицированных мастеров для строительства мостов, виадуков, запасных путей, водонапорных башен, грузовых и пассажирских платформ, вокзалов, погрузо-разгрузочных площадок, складов и так далее.
Но как бы там ни было, какие бы препятствия на пути троичан ни вставали, в конце-концов они добились своего. Строительство линии запроектировано при компромиссном условии, когда бы линия ответвлялась не от станции Челябинск, а от Полетаево. Большую помощь троичанам и хорошее содействие в решении строительства оказало военное ведомство, выдвинувшее перед правительством обоснование, что троицкая ветка будет иметь военно-стратегическое значение.
Первоначально строители обосновались в небольшом выселке близ Полетаево и в темпе приступили к прокладке пути на юг к Троицку через Еманжелинку, Нижнюю-Увельку и другие казачьи станицы и поселки.
Если первые десятки километров прокладываемого пути шли без особых помех, то чем дальше на юг, тем больше стало встречаться различных препятствий и недоразумений. А началось все после Еманжелинки, точнее сказать там, где сейчас станция Таянды. Название этой станции происходит от башкирских слов переводимых: «Стой, упрись». И произошло такое словосочетание не случайно. Суть вот в чем. По первоначальному проекту железнодорожная линия от Еманжелинки должна была забирать несколько правее, приближаясь к левобережью реки Увельки (район нынешнего поселка Красногорска) и далее, вдоль берега с выходом к казачьему поселку Кичигино, а затем и к станице Нижне-Увельской.
Но случилось так, что богатые нижне-увельские станичники и их атаман воспротивились этому, мотивируя свое упорство тем, что железная дорога, проходя по их земельным угодьям, выведет из строя их пашни, сенокосы и пастбища. Мол, и так уже строителями немало загублено казацкой земли.
Атаман предъявил строителям иск на солидную сумму.
Началось судебное разбирательство, канительная тяжба атамана с подрядчиком. Работы на прокладке пути приостановились и тысячи рабочих.оказались не у дел. Непредвиденный простой, а следовательно и прекращение выплаты денег, больно ударили по строителям. Тем более, что 1911 год, как известно, выдался голодным, неурожайным, «зеленым». Хлеба, не успев созреть, попали под ранние осенние заморозки и колосья не дали зерна.
Проклиная все и всех на свете, и в первую очередь атамана, толстосумов-станичников, суд и голодный год, русские строители роптали: «Вот и стой-постой без дела». Строители из башкир повторяли это же, но на свой лад: «Таянды», что значит — «стой, упрись».
Неизвестно, какими соображениями руководствовались в окружном казачьем суде приняв решение отнести железную дорогу на десять верст от станицы Ниж-не-Увельской. Однако, несмотря на это, название станции осталось таким, каким было записано в первоначальном проекте. А то, что дорога от Таяндов пошла по низине, изобилующей болотами, озерами, топкими логатинами — судейских чиновников мало волновало. А они в накладе не остались, так как станичный атаман не скупясь отблагодарил их за проявленную о них заботу.
В память об этом злосчастном событии и назвали строители первый разъезд после Таяндов — Куляр, что в переводе с башкирского — кулар означает — «озера», «озерное место». А в честь же главного подрядчика, с целью увековечения его имени, следующий полустанок получил название Формачево.
Среди особо памятных событий, произошедших в Троицке, за два с половиной века, значится эпохальное событие, случившееся 18 октября (старый стиль) 1911 года. В тот далекий от нас день не только город, но и жители всех окрестных сел, станиц, аулов, заимок и хуторов находились под впечатлением успешного завершения прокладки железнодорожного пути до Троицка и сдачи в эксплуатацию ветки Полетаево — Троицк.
Троичане и многочисленные гости города, специально приехавшие в Троицк к этому дню, все с нетерпением ждали прибытия первого паровоза. Для более ясного представления об этом событии, приведу несколько строк из репортажа, опубликованного в Троицкой уездной газете «Степь» 20 октября 1911 года.
Автор репортажа писал: «К десяти часам утра городские улицы, мост через реку Увельку и дорога, ведущая к вокзалу, представляли невиданное в Троицке зрелище, так как все это покрывала густая толпа пешей и конной публики».
Такое большое стечение народа, образно названное «столпотворением», объяснялось тем, что для значительного большинства устремившихся в тот день к вокзалу, паровоз был невидалью. Одни в этом усматривали знамение прогресса, победы науки и разума, для других, а их было большинство, паровоз представлялся чудищем, исчадием ада, предвестником скорого пришествия антихриста.
В репортаже живописуется не только картина всего происходящего, рассказывается о городской знати, приехавшей на станцию, называются имена купцов первой гильдии Башкирова, Васильева и других отцов города, чьими стараниями, да и капиталами тоже стал возможен этот необычный день.
После молебна, проведенного духовенством церкви Александра Невского, взвились ракеты, раздался свисток паровоза и поезд остановился у празднично разукрашенной арки, специально возведенной по этому случаю.
Затем, по словам репортера, господам инженерам и машинисту паровоза в торжественной обстановке были вручены хлеб-соль, а городской голова господин Мельников произнес приветственное слово.
После чего паровоз, окропленный святой водой, прошел под аркой, где предварительно гимназисткой Наташей Юдиной была перерезана лента и сквозь людской коридор медленно направился к зданию только что построенного вокзала.
Репортаж заканчивался так: «Вечером группа горожан чествовала строителей дороги в ресторане Башкирова. Дана телеграмма Министру путей сообщения».
На третий день после торжеств, новая ветка Самаро-Златоустовской железной дороги, протяженностью в 102 версты включилась в работу. Первоначальная пропускная способность этой ветки составляла 11 пар поездов в сутки. В числе этих пар значилось два пассажирских поезда № 11 и № 12.
О том, с какой скоростью шли эти поезда, видно на примере пассажирского поезда № 11, который отправлялся от станции Троицк в 8 часов 55 минут утра и прибывал по расписанию в Полетаево в 4 часа 05 минут дня.
По статистическим данным за 1912 год из 189 предлагаемых в каждом поезде мест заполнялось пассажирами лишь 107. Особенно мало ехало пассажиров в вагонах первого и второго класса. Да и вагоны третьего класса были также почти полупустыми, они заполнялись на
60 процентов.
Зато товарные поезда брались грузоотправителями чуть ли не с боем и загружались, как говорится, «под завязку». Троицкие купцы с первых же дней эксплуатации троицкой ветки поняли все преимущества этого вида транспорта. Так же поняли и ломовые извозчики, что их песня спета, что живому тяглу не резон меряться силами с механическим.
Несмотря на то, что ветка была поначалу однопутной, что обслуживали ее маломощные тихоходные паровозы серий «ОВ» и «Щ», именуемые в просторечии «овечками» и «щуками», что груз перевозился двухосными вагонами, с ручными тормозами, число предпринимателей, желающих иметь контакт с железной дорогой, росло непомерно, намного опережая ее способности и возможности.
Ответвление Самаро-Златоустовской железной дороги в 1911 году до Троицка не означало, что здесь будет тупиковая станция. Нет, в перспективе предусматривалась прокладка пути дальше на юг к Оренбургу. Но скорейшему осуществлению этой задумки поначалу помешала Первая мировая война, в затем и война гражданская.
И все же несмотря на то, что грузопоток по железной дороге был замкнут плечом Троицк — Полетаеве, этот фактор оказал самое благотворное влияние на коммерческий престиж, на развитие промышленности, на рост численности городского населения.
Не случись бы прокладки железнодорожной линии до Троицка, не миновать бы ему судьбы Верхне-Уральска. А ведь этот город был в свое время не каким-нибудь заштатным захолустьем, а административным центром уезда, центром 2 отдела Оренбургского казачьего войска. Но вот обошла его стороной железная дорога и оказался он в разряде третьестепенных поселений провинциальной
глухомани.
Прокладка стальной магистрали явилась для Троицка не только надежной транспортной связью с миром, но и стала своего рода рычагом, круто повернувшим всю городскую жизнь, быт, уклад, обывателей, их умонастроения. Никому иному, а именно железнодорожникам: движенцам, путейцам, ремонтникам паровозного депо принадлежит заглавная роль в образовании и становлении в Троицке наряду с привычными сословиями: купцов, ремесленников, священнослужителей, казаков — нового общественного слоя — рабочего класса.
Здесь в среде транспортников зародятся первые подпольные кружки пролетарских революционеров, здесь в последствии возникнут дружины самообороны и первые красногвардейские отряды, многие из бойцов которых и в частности Иван, Яков, Георгий Малышевы. Дмитрий Субботин, Братья Иван и Александр Жуковы, Тарас Дубинин и многие другие железнодорожники, героически сражавшиеся за власть Советов, отдавшие свои молодые жизни, вошли в летопись родного города.
А разве не заслуживают вечную славу и те из троицких железнодорожников, неимоверным трудом и энтузиазмом которых после окончания гражданской войны были восстановлены разрушенные пути и паровозы, продолжена прокладка железнодорожной ветки на участке Троицко-Орской железной дороги.
Неизмеримо велик вклад наших железнодорожников в освоении веток Троицк — Кустанай, Карталы — Магнитная, в рождении Магнитогорского металлургического гиганта... За 80 лет, отделяющих нас от прихода в Троицк первого паровоза, много больших событий произошло в нашей жизни. Давно вместо паровой, а затем тепловой тяги действует электрическая, давно по стальным рельсам идут не единицы, а десятки тяжеловесных составов. Однако достопамятный день— 18 октября 1911 года неизгладим из памяти троичан. Он в анналах истории.

 



СВЕТОЧ ПРОСВЕЩЕНИЯ, ОЧАГ ЗНАНИЙ И КУЛЬТУРЫ

 


Троицк очень рано утратил свое первоначальное военно-оборонительное предназначение, превратившись из порубежной крепости в торгово-ярмарочный город, в уездный центр, в центр третьего отдела Оренбургского казачьего войска. Все это вместе взятое и наложило своеобразный отпечаток на состав населения, на быт горожан, на их житейские потребности.

Одной из таких потребностей явилось приобщение троичан к грамоте. Да это и понятно, так как без азов грамоты нельзя было вести даже самые мало-мальские коммерческие дела или исполнять мелкие чиновничьи обязанности в различных ведомствах и присутственных местах.
Не случайно поэтому не только в центральной части города, но и в его слободах и предместьях, во всех церковных приходах действовали приходские училища, а затем с 1828 года и двухлетние церковно-приходские школы, где основными предметами были: Закон божий, церковно-славянское чтение, церковное пение и первоосновы арифметики.
Эти училища и школы давали в основном кадры будущих приказчиков, оптовых скупщиков, коммивояжеров, прасолов, маклеров, мелких канцеляристов. Наиболее способные и обеспеченные материально выпускники продолжали учебу в уездном училище, преобразованном в 1872 году в городское училище. Кстати, здание этого училища до сих пор стоит на углу улиц Октябрьской и Володарского. В нашем городе, как и в других российских городах было одно время и реальное училище, являющееся средним учебным заведением, где в учебном плане преобладали математические и естественные науки, где было исключено преподавание древних языков.
В 1912 году Троицкое городское училище стало называться высшим начальным училищем. В нем было четыре класса с годичным курсом в каждом. В этом училище преподавались: Закон божий, русский язык и словесность, арифметика и начало алгебры, геометрия, география, история России со сведениями из всеобщей истории, естествознание, физика, черчение, рисование, физические упражнения.
Небезынтересен тот факт, что инспектором Троицкого высшего начального училища был известный на Урале этнограф, собиратель фольклора, историк Оренбургского казачьего войска, писатель Александр Иванович Криво-щеков, отец известного поэта Бориса Ручьева (Кривоще-кова). В нашем понятии инспектор училища — это завуч, помощник директора по учебной и воспитательной части.
Учащиеся высшего начального училища прошедшие курс первого и второго классов имели право поступать соответственно во второй и третий классы среднего учебного заведения. Для поступления в третий класс требовалась сдача экзамена по иностранным и древним языкам, что нередко служило преградой к продолжению образования в гимназии. Все эти вышеназванные и другие учебные заведения Троицка были в дореволюционные годы в любом другом уездном городе России. В общем факт ординарный.
Но вот то, что в нашем городе в начале семидесятых годов XIX столетия имелась мужская гимназия — факт необычайной редкости. А необычность его не только в том, что в ту пору в России насчитывалось немногим более сотни гимназий, а в том, что они, как правило, открывались и действовали в губернских городах. К примеру, на нашем Урале, как бы мы сейчас сказали в зоне «Большого Урала», учебные заведения которого (за исключением казачьих школ) входили в состав Казанского учебного округа, мужских гимназий было всего только четыре — в Уфе, Екатеринбурге, Перми и Оренбурге. И пятая в уездном Троицке.
В числе самых знаменательных событий дореволюционного периода, произошедших в Троицке со дня его основания, в числе особо памятных дат, одно из первых мест принадлежит дате — 23 сентября 1873 года. Именно в этот далекий теперь от нас осенний день в торжественной обстановке произошло поистине историческое событие — официальное открытие Троицкой мужской гимназии.
Да, это событие по своей значимости навеки войдет в славную летопись нашего города. А значимость его хотя бы в том, что ни в одном из соседних и дальних уездных городов Урала, Западной Сибири и Северного Казахстана не было тогда гимназий.
Причем гимназия в Троицке в отличие от других типов гимназий — реальных, военных, относилась к разряду классических, учащиеся которых изучали древние языки: латинский, греческий, а их выпускники пользовались правом поступления на любые факультеты университета без вступительных экзаменов. Выпускники же реальных гимназий могли поступать исключительно только на физико-математические факультеты.
Высочайшему повелению императора Александра II об учреждении в Троицке мужской гимназии предшествовала большая целенаправленная работа и настойчивые ходатайства отцов города, стремящихся во что бы то ни стало заполучить гимназию в Троицк, обойти претендентов из других городов.
Немало всевозможных доводов и контрдоводов было выставлено о месте учреждения новой гимназии, немало было поломано копий в правительственных кругах и в том же Министерстве народного просвещения. Если о таких уездных городах, как Верхнеуральск или захудалая в ту пору Челяба речи не вели и в помине не держали, то вот Златоуст оказался серьезным конкурентом для Троицка. Ибо он имел значительное превосходство по численности жителей, являлся своеобразным центром горно-промышленного округа... Но это последнее обстоятельство как раз послужило в глазах охранного департамента веским доказательством того, что Златоуст, имеющий промышленный пролетариат, есть место «неблагонадежное, подверженное смуте». Иное дело Троицк — город коммерческих воротил, богатых меценатов, казачьей знати, где для вольнодумства нет и не может быть почвы.
Сторонники Троицкой «карты» из числа столичных сановитых особ, занятых проблемами русификаторской политики, видели, в будущем Троицкой гимназии оДин из действенных рычагов приобщения мальчиков из аулов, детей баев, биев и других знатных и богатых «иноверцев» к русской грамоте, культуре, к европейскому образу мышления.
Немалую роль играл и тот факт, что Троицк находился в более выгодном географическом положении. Он был почти что на равном удалении от всех губернских центров, имеющих собственные гимназии. Не столь великое расстояние Отделяло его от Верхнеуральска, Челябинска, Кустаная и других городов, выпускники уездных училищ которых и виделись будущими абитуриентами Троицкой гимназии.
Как бы там ни было, вопрос был решен в пользу Троицка. И в первые сентябрьские дни 1873 года начались вступительные экзамены и прием во вновь открывающуюся классическую гимназию. 23 сентября, после поздравительных торжественных речей губернских и уездных властей, «отцов города», после благословения около 50 вновь испеченных гимназистов приступили к занятиям в приспособленном для этих целей здании.
В выборе проекта здания Троицкой гимназии большую роль сыграл инспектор Казанского учебного округа А. А. Залежский, который был близким родственником семьи Ульяновых. Он был женат на сестре М. А. Ульяновой, Екатерине Александровне. По всей вероятности не без участия Ильи Николаевича Ульянова выбор проекта строящегося в Троицке здания мужской гимназии был остановлен на копии-прообразе здания Симбирской гимназии, выпускником которой был В. И. Ульянов (Ленин).
О том, как шло строительство гимназического здания, какими темпами оно велось, красноречивее цифр не скажешь. Начали строить в мае 1875 года, а к сентябрю 1876 года т. е. через год с небольшим, величественное белокаменное здание гимназии украсило пустырище окраинной улицы Разгульной, впоследствии переименованной в улицу Гимназическую. В первые годы Советской власти она называлась улицей Просвещения, в последние десятилетия носит имя первого космонавта Юрия Гагарина.
Известно, что гимназии относились к разряду общеобразовательных средних учебных заведений и имели гуманитарный уклон, служили своего рода подготовительным этапом к поступлению в университет.
Если в первые два года существования Троицкой гимназии жизнь в ней шла по уставу, выработанному министром народного просвещения Д. А. Толстым и утвержденному в 1871 году Александром II, то в 1875 году произошли некоторые изменения в гимназической жизни. И, в частности, гимназия была преобразована в восьмилетнюю.
Поскольку наша гимназия являлась классической, то значительная часть учебного времени здесь отводилась изучению латинского и греческого языков. На уроках русского языка в основном изучали церковно-славянскую грамматику. Обязательным было изучение одного из иностранных языков. Причем иностранный язык, будь то французский или английский, гимназист должен знать так, чтобы мог. свободно владеть не только разговорной речью, но и в совершенстве знать все грамматические премудрости и особенности изучаемого языка.

Наряду с историей, географией, химией, физико-математическим курсом гимназисты за годы обучения проходили целый ряд дисциплин, обеспечивающих выпускникам богатый запас разносторонних знаний. В числе предметов, развивающих эрудицию, значились: этика и эстетика, философия и психология, дипломатия и социология, астрономия и космогония, правоведение и основы медицины.
Большое значение уделялось религиозному воспитанию гимназистов. Занятия ежедневно начинались и заканчивались чтением молитв. Законоучитель ревностно следил за нравственностью и благочестием юношей, за тем, как они посещали гимназическую церковь, как блюли православные правила и обычаи, как постовали, исповедовались.
Автору этих строк в свое время приходилось встречаться и беседовать с некоторыми из выпускников Троицкой классической гимназии, с теми, для кого она была единственным учебным заведением. И тем не менее от этих встреч и бесед оставалось впечатление, как от знакомства с людьми эрудированными, прекрасными собеседниками, широте кругозора которых позавидовал бы любой из выпускников современных вузов.
Буквально в прошлом году нам с Искандаром Шамсутдиновым посчастливилось встретиться со старожилом Троицка, бывшим гимназистом Хаджой Гарифовичем Бикчентаевым. Преклонный возраст (под сотню лет), годы, жизненные испытания, естественно, отразились на здоровье Хаджи Гарифовича. Он совершенно слепой, ж вот память у него сохранилась отлично. Много интерес ного порассказал он нам о Троицке его юных лет, с торговом пассаже братьев Яушевых, где его дядя рабо тал приказчиком, о зимнем саде (оранжерее) Яушевых где он будучи еще ребенком, был однажды на новогод ней елке.
Поделился аксакал с нами своими воспоминаниями о культурной жизни Троицка, о его театрах, цирке. Вспомнил, что с ними по соседству жили Ахмаровы, один из сыновей которых Чингиз Габдурахманович — стал впоследствии известен во многих странах мира как талантливый художник-монументалист.
Но и вполне понятно, что были в рассказе Хаджи Гарифовича и воспоминания о гимназии, об учебе в ней, о том, что жизнь гимназистов не ограничивалась учебными занятиями, чтением учебников. Нет. Они занимались музыкой, изобразительным искусством, бальными танцами, гимнастикой. Имели возможность много читать, так как в гимназии имелась богатая библиотека. Могли упражняться в ораторском искусстве.
Для учебы гимназистов были созданы прекрасные условия. Гимназия имела собственный пансионат (общежитие), больницу, столовую, баню. О просторе учебных аудиторий можно судить хотя бы по тому, что гимназия, рассчитанная на 200 учащихся, имела в среднем по 150 человек. Так, в 1890 году было 109 гимназистов. Характерен социальный и национальный состав гимназии. В том же 1890 году среди 109 гимназистов 51 были дети дворян и чиновников, 9 — лиц духовных званий, 29 — городской знати, 7 — казачьей верхушки, 7 — богатых татар и киргизов (казахов) и шестеро крестьянских детей.
В канун нового XX столетия дети дворян и чиновников составляли 4,3 процента, духовенства — 3,1. купцов II гильдии, мещан и ремесленников — 27,8, детей казачьего и сельских сословий — по 15,8 процента. По вероисповеданию: православных — 90,8 процента, раскольников— 0,5, католиков — 3,1, лютеран— 1,5, магометан— 3,1, иудеев— 1 процент. Примечателен такой штрих, что более половлны численного состава гимназистов были иногородние юноши из Челябинска, Миасса, Златоуста, Кустаная и других населенных мест Зауралья и Северного Казахстана.
Четыре с половиной десятилетия просуществовала мужская гимназия. Срок для истории незначительный. Но и за этот короткий промежуток времени из стен гимназии вышли не единицы, а десятки питомцев, ставших затем крупными учеными, видными деятелями искусства, культуры, известными писателями, публицистами. Имена многих троицких гимназистов навеки вошли в аналы истории России, энциклопедические издания, навсегда остались в памяти народной и по праву являются гордостью всех поколений троичан.
Ну как к примеру, не гордиться тем, что в нашем городе провел детские годы, учился в гимназии один из признанных минералогов планеты, крупнейший специалист по изучению метеоритов Л. А. Кулик. Если во всемирном масштабе имя Леонида Алексеевича известно как руководителя научных экспедиций по изучению обстановки падения Тунгусского метеорита — этого уникальнейшего природного явления, произошедшего 30 июня 1908 года в 7 часов утра в бассейне реки Подка-менной Тунгуски, то для нашего города его имя связано с тем, что Л. А. Кулик в годы первой русской революции организовал в Троицке социал-демократический кружок, члены которого вели пропаганду марксизма, распространяли запрещенную литературу.
Любому столичному городу, а не только нашему провинциальному Троицку, может составить честь и славу имя Федора Никифоровича Плевако. В справочных энциклопедических изданиях, в мемуарной литературе имя Ф. Н. Плевако ассоциируется с такими словами-понятиями, как «Исполин устного слова», «Корифей, титан русской адвокатуры», «Непревзойденный судебный оратор» и т. п.
Много ли мы знаем примеров, когда бы дела человека еще при его жизни становились легендой? Имя же и дела Ф. Н. Плевако были легендарными в дни его бурной деятельности. Чтобы убедиться в том, достаточно полистать художественные произведения многих писателей-классиков, его современников, таких, как А. П. Чехов.
О том, сколь было велико имя Плевако, каким великим был его авторитет в глазах общественности, хорошо видно из фельетона «Закон Плевако», опубликованного в газете «Курьер» в декабре 1908 года. Автор фельетона, известный публицист и писатель А. Серафимович, рассказал о таком факте. В одном из окружных судов разбиралось дело о конозаводчике Королькове. Суть дела такова. Некто Карпенко упустил своих волов, и те забрели на землю конозаводчика. В итоге выяснения — ссора, драка, убийство Карпенко конозаводчиком. Конозаводчика привлекли к ответственности. Факт убийства налицо: «Вся округа взволнована.— Слыхал? Тянут ведь соседа-то за хама за этого.
— Пожалуй, плохо придется — убийство.
— Пустяки, ничего не будет! Плеваку выписал.
— Ну-у, неужто выписал?
— Выписал.
— Ну, значит, ничего не будет».
Вера в магическую силу адвоката Плевако была у россиян настолько незыблема, что даже тогда, когда он оставался в проигрыше, народ считал, что здесь все же победа Плевако. Так, вышеупомянутый конозаводчик Корольков, несмотря на блестящую речь Плевако, все же был арестован. Но люди это восприняли так: «Слыхал, Королькова на 8 месяцев упекли? А кто защищал? Да Плевако. Плевако! Но это хорошо, кабы не Плевако, быть бы каторге».
В числе учащихся Троицкой гимназии известные уральские революционеры братья Иван и Николай Зоб-нины, братья Подбельские, старший из которых — Папий был организатором первого подпольного кружка гимназистов, братья Леонид и Алексей Кулики. Троицкая мужская гимназия явилась первоначальной школой нелегальной деятельности П. В. Балашова, одного из организаторов и руководителей Уральского рабочего союза, школой для автора «Партийной азбуки» А. В. Протасова и для многих других революционеров.
Среди выдающихся личностей, бывших троицких гимназистов, значится имя Василия Харитонова, одного из организаторов так называемой Благоевской группы, редактора социал-демократической газеты «Рабочий»; имя Петра Маслова, видного деятеля социал-демократического движения России, крупного экономиста, академика; имя Николая Сдобнова, известного русского библиографа; имя Льва Сосновского, соратника В. И. Ленина, публициста, фельетониста, члена ВЦИК, редактора газеты «Беднота», имена многих других знатных троичан, о которых более подробно расскажем позже.
Говоря о троицких гимназистах, о наших знатных земляках, нельзя обойти вниманием и тех, кто помогал становлению «знаменитых», «выдающихся», кто дал им путевку в жизнь, кто вооружил их первоосновами всех знаний. Я имею в виду преподавателей гимназии, многие из которых были не менее известны в России, чем их известные ученики.
Взять хотя бы такого крупного русского языковеда, русско-польского лингвиста, профессора Н. В. Крушев-ского. Его трудовая жизнь начиналась в Троицке, где он преподавал древние языки в мужской гимназии. На протяжении трех лет, начиная с осени 1875 года и до весны 1878 года, Николай Вячеславович наряду с преподавательской деятельностью в свободное от занятий время изучал санскрит-древнейший, местные говоры, диалекты, записывал пословицы и поговорки, услышанные от троичан.
Являясь учеником и последователем известного лингвиста, профессора И. А. Бодуэна де Куртенэ, Николай Вячеславович в нашем городе написал первую научную работу «Заговоры, как вид русской народной поэзии». Но не только Н. В. Крушевский, а также некоторые и другие учителя гимназии умело сочетали преподавательскую работу с научной. Так, преподаватель физики и математики И. П. Свешников опубликовал в научных журналах более десятка своих исследовательских работ. В их числе можно назвать такие, как «Ромбический тридцатиградусник», «О бесконечных произведениях», «Определение объемов усеченных призм» и т. д.
С научными статьями в сборниках и российских журналах нередко выступал и преподаватель латыни М. М. Вук. Однако, чаще всех публиковались научные статьи И. А. Тихомирова. Их было опубликовано свыше шестидесяти. И это несмотря на большую занятость Ивана Александровича административно-управленческими делами. Ведь он был директором гимназии, имел чин статского советника. Чин высокий. В табели о рангах этот чин шел на пятом месте из четырнадцати имевшихся гражданских чинов. О том, насколько был значителен чин статского советника, можно судить по недавней публикации в одной из центральных газет, где этот чин приравнивался к партийному чину первого секретаря обкома КПСС или члена ЦК союзной республики, или к нынешнему чину советника вице-президента. Но это к слову. А вообще-то имя И. А. Тихомирова было занесено в Большую Российскую Энциклопедию и в Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.
В одном из номеров общесоюзного журнала «Прожектор» за 1926 год было напечатано воспоминание сотрудника газеты «Правда» Льва Сосновского под заголовком «Письмо на родину». В этой статье Лев Семенович подробно и красочно образно осветил годы своей учебы в Троицкой гимназии. Дал четко обрисованные портреты и образы некоторых из преподавателей гимназии.
С благодарственной теплотой вспоминал Л. С. Сос-новский учителя русского языка В. В. Баврина. Вот как он писал о нем: «Мы видели, что задавание и спрашивание урока выполняется им как тяжелая и неприятная повинность. Тогда как остальные прямо священнодействовали при этом занятии. Наоборот, он мог закрыть страшилище — журнал, куда вписывались отметки-баллы, сойти с высокой кафедры, сесть среди учеников и начать задушевный, простой разговор. Он вдохновенно декламировал лучшие отрывки наших поэтов... Он учил улавливать истинные перлы... Да и сами поэты впервые вошли в наше сознание, как живые, страдающие, борющиеся и погибающие лучшие представители общества. Баврин за короткий период (какой-нибудь год-два) влюбил меня в русскую литературу, привязал меня горячей любовью к Пушкину, Лермонтову...».
Несомненно, именно этот учитель и дал стимул к тому, что Лев Сосновский избрал своим жизненным путем литературу. О том, каким признанием пользовался Л. Сосновский как публицист, есть у В. В. Маяковского такие строки:
Что перо?
Гусиные обноски! — Только зря
бумагу рвут,— Сто статей
напишет
обо мне,
Сосновский, Каждый день
меняя
«Ундервуд».


Разве только В. В. Баврин мог так магически действовать на умы своих воспитанников? Конечно, нет. Многие преподаватели вели не только уроки, но и привлекали гимназистов к занятиям в различных кружках, к организации вечеров танцев, литературных чтений, к постановке самодеятельных спектаклей по пьесам А. Островского, Н. Гоголя.
Хочется назвать имя и дела П. А. Голубева, преподавателя математики. Его авторитет был особенно высок среди гимназистов, потому что он руководил нелегальным революционным кружком, члены которого подготовили к печати один из первых в России указателей марксистской литературы,
К середине XIX столетия в Троицке одна за другой открывались церковно-приходские школы с двухгодичным курсом для мальчиков и девочек. На особом счету была церковно-приходская школа, действующая при Троицко-Казанском женском монастыре (ныне на его территории располагается авиационно-техническое училище). Эта школа, построенная на пожертвования богатых прихожан и в основном на благотворительные средства К. Сыромятникова, была первым чисто женским учебным заведением.
Несмотря на неограниченность приема в церковноприходские школы девочек всех без исключения сословий, число учениц было все же невелико. А дело в том, что в ту пору время, потраченное девчонкой на учебу, считалось потерянным впустую. Так как ее главное предназначение — быть послушной женой. Кстати к этому ее обязывал и «Свод законов», его 106—108 статьи, согласно которым «... жена обязана повиноваться мужу своему, как главе семейства, пребывать к нему в любви и почтении и неограниченном послушании, оказывать ему всяческое угождение и привязанность... Жена обязана преимущественным повиновением воле своего супруга...»
Первоначальным стимулом к женскому образованию в Троицке явилось то обстоятельство, что все возрастающие масштабы ярмарки, появление все новых и новых лавок, магазинов, лабазов, торговых домов требовали знаний счета и чтения не только от владельцев этих коммерческих заведений — купцов, но и от их жен, которым нередко приходилось самим становиться за прилавок, вести грамотный догляд за приказчиками, а то и самим брать торговлю в свои руки.
Нельзя сбрасывать со счета и то обстоятельство, что Троицк был населен не только торговым людом, но и служивым казачеством. А дети казаков Оренбургского казачьего войска как мальчики, так и девочки, начиная с 70-х годов прошлого столетия подлежали всеобщему обязательному обучению. Причем это безукоснительное правило распространялось не только на городских казачат, но и на детей станичников словом, на детей этого сословия, где бы оно ни проживало.
Не случайно поэтому во всех поселках и станицах Троицкого третьего отдела действовали казачьи школы, которые до 1916 года подчинялись Войсковому хозяйственному правлению и атаману казачьего отдела. Строго обязательное обучение девочек-казачек диктовалось тем, чтобы будущая жена Оренбургского казака, жизнь которого многие годы была связана с действительной службой, с участием в боевых походах, экспедициях, учебных сборах, могла бы без грамотных посредников сама писать и читать письма. Те из отцов, которые пытались не пускать дочерей в школу, держали суровый ответ перед атаманом, особо упрямые папаши заслуживали доброй порки.
Но коли наш город во все годы своего существования был многонациональным городом, то вполне понятно, что в нем наряду с русскими девочками могли обучаться грамоте в конфессиональных школах, руководимых магометанским духовенством, татарки, казашки, башкирки.
На хорошем счету была в Троицке магометанская девичья школа, располагавшаяся по Татарскому переулку (ул. им. 30-летия ВЛКСМ), то есть там, где сейчас находится станция скорой медицинской помощи. Эта школа была открыта и в дальнейшем существовала на деньги одного из купцов братьев Яушевых — Шарипа. Руководителем школы и главной наставницей учениц была его жена Гайния Яушева.
Престижной считалась в Троицке школа «Сююм-беки», основанная известными просветителями, в числе которых был и Габдурахман Ахмаров (отец знаменитого художника-монументалиста Чингиза Ахмарова).
При иудейской синагоге, что находилась по бывшему Колбинскому переулку (ныне ул. им. Селивановой, 33) учились еврейские дети. Учителем у них был Исак Мордухович Черниловский.
Если говорить о женском образовании вообще, то начальное как в городе, так и в казачьих поселках и станицах было поставлено на прочную основу. А вот со средним дело продвигалось туго. И те, кто за него ратовал, встречали полное непонимание, а порой и упорное сопротивление. Однако 60-е годы прошлого столетия ознаменовались началом борьбы за равноправие-эмансипацию женщин России. Тогда же во весь рост встал вопрос о доступе женщин в средние и высшие учебные заведения. Этому движению во многом способствовали создание «Союза равноправия женщин» и выпуск журнала «Рассвет».
Массовый протест женщин, борющихся за эмансипацию, явился результатом того, что в столичных городах открывались высшие женские курсы, так, в Москве курсы профессора В. И. Герье, в Петербурге Бестужевские курсы. В губернских центрах были открыты институты благородных девиц (по образу и подобию Смольного института).
Волна движения-протеста не обошла стороной и наш уездный Троицк. Ее отзвук нашел отклик в сердцах выпускниц женского училища, выходцев из разночинской среды, для которых стремление к образованию было не самоцелью, а средством получения равноправного положения с мужчинами, средством экономической самостоятельности, возможности жить своим трудом. Многие из девушек, стремящиеся получить «приличное образование» видели в этом благородную цель — понести полученные знания в народ, потрудиться на ниве просвещения. Окончив трехгодичное Александровское женское училище второго разряда, где при минимальном уровне общеобразовательных знаний преобладало обучение профессиональным навыкам гувернанток, акушерок, модисток и так далее, выпускницы с охотой пошли в открывшуюся в 1864 году женскую прогимназию. Это было неполное среднее учебное заведение. Прогимназия обладала правом приема экзаменов на звание учителя приходской школы. Ее выпускницы поступали без вступительных экзаменов в следующий класс гимназии.
Под женскую прогимназию было построено специальное здание. Заняло оно в центре города угол Соборного переулка и Базарной улицы (ныне ул. им. Володарского и Ленина). В 1875 году прогимназия преобразуется в женскую гимназию с семилетним курсом обучения. В последующие годы был организован 8-й класс с педагогическим уклоном. Окончившие его получали звание учителя.
В отличие от мужской классической гимназии, в женской исключалось изучение древних языков (латинского, греческого), до минимума были сокращены учебные программы по русскому языку, математике, физике, алгебре и геометрии. Не подлежала изучению тригонометрия, которой много внимания уделялось в мужской гимназии и особенно в реальном училище.
Основной упор в обучении гимназисток делался на светское воспитание, сводившееся к превосходному знанию французского языка, «хорошим манерам». Много времени отводилось закону божию, пению, музыке, танцам.
О том, чему и как учили в Троицкой женской гимназии, рассказала одна из старожилов нашего города, бывшая гимназистка Мария Исаковна Левер-това. Многое ей дала гимназия, ко многому она привила неподдельный интерес. Именно здесь, в стенах гимназии, первые упражнения Марии Исаковны в декламации, ее участие в драматических спектаклях стали одним из главных ее увлечений в дальнейшей нелегкой трудовой жизни.
В годы юности, совпавшей с первыми годами Советской власти, Мария Левертова участвовала в выпуске «живгазеты», в «синей блузе», была одно время в труппе Троицкого ТЮЗА (при городском драматическом театре). М. И. Левертова была и в числе тех, кто находился у истоков Троицкого народного драматического театра. По словам Марии Исаковны, годы, проведенные в гимназии, памятны тем, что воспитанницам давались не только прочные знания, но их приучали и к повышенному самоанализу, к самодисциплине, благовоспитанности. Вспоминая своих преподавателей и классную даму, Мария Исаковна особо выделяла строгую, но справедливую начальницу гимназии М. В. Каменскую.
После окончания женской гимназии выпускницы получали звания домашних учительниц или наставниц. Для тех, кто заканчивал гимназию с отличием, кто получал в награду медаль, тем открывался доступ на высшие женские курсы или в институт благородных девиц. Выпускницы, пожелавшие посвятить свою жизнь врачеванию и решившие поступить в Женский медицинский институт, должны были сдавать дополнительный экзамен при мужской классической гимназии.
Развитие женского образования в России, рост числа учащихся в Троицке заставили власти города всерьез подумать о расширении учебных аудиторий женской гимназии. С целью разрешения этой проблемы и было построено массивное вместительное здание новой женской гимназии по ул. Разгульной, то есть на той же улице, где раньше было построено здание мужской классической гимназии. Таким образом, две гимназии, мужская и женская, на одной и той же улице и послужили поводом к переименованию улицы Разгульной в Гимназическую (ныне улица им. Гагарина). В последние годы здание бывшей женской гимназии органически влилось в единый комплекс главного учебного корпуса ветеринарного института.
За короткий срок своего существования Троицкая женская гимназия выпустила сотни гимназисток, многие из которых впоследствии стали видными деятелями искусства, литературы. В частности, из стен Троицкой гимназии вышла народная артистка России, лауреат государственной премии СССР, драматическая актриса Анастасия Лескова.
Наша женская гимназия дала немало активных участниц социал-демократического движения в России, профессиональных революционерок-подпольщиц, таких как Лидия Кондацкая, член Троицкой подпольной организации РСДРП, будущая жена крупного советского ученого Л. А. Кулика.
Немало бывших воспитанниц женской гимназии стали народными просветителями, учителями школ в селах и станицах Южного Урала.

 



СИНЕМАТОГРАФ, ТЕАТР, ГАЗЕТЫ


Знатные купеческие династии Троицка не только задавали тон в делах коммерческих, но и ощутимо влияли на весь жизненный уклад города, так как их стараниями открывались все новые и новые учебные заведения, библиотеки, даже театры.

Среди бытовавших в городе купеческих династий за отменную благотворительность особым уважением и почетом пользовалась династия купцов первой гильдии Радеевых.
Унаследовав от своих предков не только определенный капитал, но и, что самое главное, предпринимательский талант братья Иван, Лаврентий и Григорий Радеевы, как заправские негоцианты, так развернули коммерцию, что за короткий срок во много раз приумножили отцовское состояние. Действуя слаженно и согласованно во всем, братья в начале нынешнего столетия пришли к выводу — обособленно повести торговые дела, открыть каждому свои магазины, торговые дома, построить собственные жилые особняки. Торгуя удачливо, «фартово», с прибылью, братья Радеевы в душе завидовали тому, с каким небывалым размахом было поставлено дело у братьев Яушевых. И они стали все чаще подумывать об открытии своего торгового пассажа.
Обладая решительной хваткой, братья без долгих колебаний взялись за осуществление задуманного, получив от городской управы место под строительство здания пассажа, согласовав размеры вносимых паев, определив источники закупки товаров, заключив договор с архитектором и строителями, они готовы были приступить к делу.
Но жизнь и время распорядились так, что их благим намерениям не суждено было сбыться. Надвигающееся смутное время, предреволюционные раскаты, эхом долетавшие до Троицка, внесли сумятицу в умы младших Радеевых, которых не прельщала отцовская купеческая стезя. Иные мечты были у молодых наследников.
Сын Григория Дмитриевича Радеева, Андрей, не в пример двоюродным братьям не впал в «вольнодумство» и не утратил предпринимательской тяги к умножению наличного капитала. Хотя и он, в какой-то степени поддавшись веяниям бурного времени, решил отойти от традиционного семейного источника доходов — продажи так называемых колониальных товаров, а пополнять капитал за счет совершенно необычного для Троицка дела — показа «живых картин».
В самом центре города, на участке испрошенном у городских властей под строительство «Торгового пассажа братьев Радеевых с сыновьями», Андрей, несмотря на упорное сопротивление отца и его братьев идет, как говорится, «ва-банк», вкладывает все свое состояние в строительство так называемого «электрического театра».
Большие деньги, вложенные в строительство в сочетании с энергичными действиями неугомонного заказчика, позволили в считанные месяцы возвести здание, установить киноаппаратуру, приобрести киноленты, нанять киномеханика. Благодаря этому азиатский уездный Троицк, не в пример даже некоторым губернским центрам, заимел собственный синематограф с космическим названием «Марс». Характерна такая деталь, что синематограф «Марс» начал функционировать в 1910 году, практически став ровесником одного из самых старейших кинотеатров Москвы «Художественный».
Электрический театр или синематограф «Марс» оказался не «блажью и расточительством денег», как это предрекали отец и другие родственники Андрея, а наоборот, довольно прибыльным и, самое главное, нужным городу культурным и, в полном смысле этого слова, общенародным заведением.
Синематограф «Марс», как яркая притягательная звезда, манил к себе троичан и гостей города, манил необычностью волшебного зрелища, возможностью уви9
деть «живые картины» о хроникальных событиях в российской державе, эффектные повестования игровых фильмов.
А фильмы, судя по броской зазывной рекламе уездной газеты «Степь» шли первоначально французской кинофабрики Шарля Пате, с такими интригующими названиями, как «Убийство герцога Гиза», «Скорбящая мать», «Я обвиняю». Особой популярностью пользовались картины с участием знаменитейшего в мировом кино артиста Макса Линдера. Большой зрительский ажиотаж вызывали и фильмы отечественного производства, фильмы первых российских кинорежиссеров и сценаристов Владимира Гардина и Якова Протазанова. В частности, с небывалым успехом демонстрировались первые фильмы Я. Протазанова «Пиковая дама», «Отец Сергий», с неменьшим успехом шли его послереволюционные фильмы начала 20-х годов, такие как «Аэлита», «Процесс о трех миллионах», «Закройщик из Торжка» и т. д.
С восторгом отмечала местная пресса 1914 года фильмы В. Гардина по романам Л. Толстого «Анна Каренина» и «Крейцерова соната». Кстати заметить, что В. Гардин был учителем и наставником Евгения Червя-кова, начавшего путь в большое кино в Троицке.
Образно говоря, валом валили троичане в кинотеатр «Марс», шли сюда люди разных сословий. Даже заядлые театралы, истые поклонники одной из старейших на Урале артистических трупп — зимнего драматического театра, завсегдатаи летней опереттки и любители Троицкого цирка отдавали предпочтение синематографу, стремились попасть в электрический театр «Марс».
А коли так, то само собой разумеется, что доходы, получаемые от демонстрации фильмов, сполна окупили все расходы на строительство кинотеатра и вскоре стали давать чистую прибыль. Завидуя Андрею Радееву, его «живой деньге» многие из троицких купцов были настроены открыть подобные театры. И действительно, вскоре напротив здания Николаевского первого приходского училища (ныне лицей) наискосок от кинотеатра «Марс» на углу Нижегородской (Советская) улицы и Марковского переулка (ул. Красноармейская) как на дрожжах поднялось здание нового электрического театра с громким названием «Фурор», что в переводе на русский язык означает публичный успех.
Для электротеатра «Марс», точнее для его владельца Андрея Радеева, «Фурор» оказался нежелательным соседом, явным соперником и серьезным конкурентом. Вот от того-то, как уверяли злые языки троицких обывателей, и вспыхнул однажды ярким пламенем «Фурор», превратившись в дым и пепел. Злосчастное место пожарища обнесли наспех временным деревянным забором, который, кстати, красуется до сих пор, скрывая от глаз прохожих обычное пустырище.
Что касается синематографа «Марс», то его судьба сложилась на редкость удачно. С первого года основания и до дней нынешних, несмотря на черные годины Первой мировой, Гражданской и Великой Отечественной войн, несмотря на всевозможные превратности и передряги, кинотеатр оставался тем, чем задумывался его основателем Андреем Радеевым.
Здание бывшего кинотеатра «Марс», переименованное в канун рядовой, отнюдь не юбилейной, даты — 30-ой го­довщины ВЛКСМ, для нас, троичан, поистине историческое здание. Его историческая ценность заключается не в архитектурных достопримечательностях, а в том, что многие поколения троичан впервые приобщались здесь к самому массовому искусству — кино.
В 1919 году в кинотеатре прошло первое учредительное собрание троицкой комсомолии, в том же году было положено начало демонстрации кинофильмов советского периода. Здесь в 1926 году собирались члены Троицкой ячейки ОДСК (Общества Друзей Советского Кино)
Славной вехой становления кино, как искусства явился 1931 год, когда в кинотеатре «Марс» для троичан впервые заговорил «великий немой», был показан первый советский полнометражный звуковой фильм «Путевка в жизнь».
Если бы велась летопись самого старейшего кинотеатра города то несомненно в ней были бы страницы, рассказывающие о том, как троичане восприняли знакомство с первым цветным и широкоэкранным кинофильмами, где бы рассказывалось об их встречах со многими мастерами советского кино, приезжавшими в наш город.
Одним словом, кинотеатр, имевший первоначально образное название «Марс», на протяжении многих лет оправдывал его, так как излучал свет самого массового, самого притягательного искусства — кино.
К моменту открытия кинотеатра «Марс» в Троицке уже существовал драматический театр, который был открыт в 1881 году. Сцена для профессиональных актеров этого театра была предоставлена в здании дворянского собрания, или, как его стали называть впоследствии, зимнего клуба (ныне здание ГДК).
О том, какую популярность имел у троичан драматический театр, можно судить хотя бы по тому факту, что в начале нынешнего столетия общественность Троицка поставила перед городской думой вопрос о строительстве специального театрального здания.
Из года в год крепнущий бюджет торгового города, солидные благотворительные вклады купцов-меценатов благосклонное отношение «отцов города» к театральному искусству — все это, вместе взятое, и позволило начать с большим размахом строительство драмтеатра. Участок под него отвели в центральной части города на престижном месте, чтобы лицевой частью здание выходило на Нижегородскую улицу и Бакакинский переулок.
По замыслу «отцов города» и городского головы В. Д. Кузнецова, здание драмтеатра по своему величию и красоте должно было превзойти все ранее возведенное в городе, в том числе и такие шедевры архитектуры, как торговый пассаж братьев Яушевых, как биржевая гостиница Г. Башкирова.
Приняв к исполнению заказ городской управы, строители, не отступая от извечного архитектурного требования, сформулированного еще древнегреческим зодчим Марком Витрувием, взялись за решение триединой задачи: «польза, прочность, красота».
Необходимость решения первой задачи неоспорима, так как драматический театр был нужен городу, он должен был сослужить большую пользу растущей культуре торгового города.
О том, как строители выполнили вторую задачу, можно судить каждому троичанину и сегодня. А для этого нужно немногое — пройти по улице Советской до пересечения ее с улицей Пионерской и посмотреть на трехэтажное здание учебного корпуса № 2 ветинститута. Так вот, даже беглый взгляд на это здание подтверждает, что оно построено прочно, на века.
А что касается решения третьей задачи из архитектурного трактата — красоты, увы, не получилось. Наружный вид здания, прямо скажем, непривлекателен. Это какая-то буро-красная массивная глыба и не больше. Но не торопитесь с негативными выводами в адрес тех, кто возводил это здание, а лучше присмотритесь повнимательнее, и вы увидите, необычность кладки стен здания. Не в привычную для глаза «в подрезку» или в «подрасшивку» возведены наружные стены и кирпичная изгородь. Сложены они, как сказали бы строители, «в пустошовку». И сделано так не случайно. Оставляя глубокие швы между рядами кирпича, строители рассчитывали на то, что впоследствии вся эта кладка будет оштукатурена или облицована.
Однако, заняться ни внутренними, ни отделочными работами строителям не удалось. Мировая а затем и гражданская войны помешали этому. Эскизы декоративной профилированной лепки фасада, убранства интерьера здания, планировка прилегающей территории и многое другое из задуманного осталось пустыми рисунками на бумаге. Не воплотились в жизнь и замыслы троицких мастеров кузнечного дела, участвовавших в конкурсе, объявленном через газету «Степь», в изготовлении ажурных парапетов для крыш, балконов и кирпичной изгороди.
Более десятка лет стояли громоздкие стены недостроенного драмтеатра, пугая прохожих пустыми глазницами окон и дверных проемов.
Отгремела гражданская, канули в лету военный коммунизм, НЭП, но все никак не доходили руки у городских властей до заброшенной стройки. И когда бы они дошли, неизвестно.
Но вот, в одном из номеров Троицкой окружной газеты «Вперед» за 1929 год была дана броская информация, озаглавленная «Уральский ветвуз должен быть в Троицке». В сообщении об этом говорилось: «Вопрос об открытии ветинститута разрешен. Профессорский состав подбирается. Подысканы помещения под научные кабинеты, аудитории, лаборатории и общежития студентов...»
Вот тогда-то в спешном порядке кое-что доделали, кое-что приладили, на скорую руку обустроили пустовавшее здание и без особых торжеств сдали его в эксплуатацию под Уральский ветеринарный институт (УВИ), рассчитывая довести все до ума, как только позволят обстоятельства...
Да, Троицк начала века в культурном отношении был неизмеримо более значителен Троицка нынешнего. В сравнении с единственной городской газетой, издаваемой сегодня, кажется просто невероятным, что здесь существовало около десятка частных типографий. Хорошо технически оснащенных, высокопроизводительных, таких, какими были типографии владельцев Берха, Се-лянкина, Сосновских. И малые — где хозяин типографии был порой сам же печатником и наборщиком, в распоряжении которого имелось несколько касс со шрифтом, печатная машинка «американка» с ручным приводом.
Но характерной особенностью и больших и малых троицких типографий было то, что доля печатания бланочной продукции была мизерной, львиную часть составлял газетно-журнальный выпуск. Именно пресса, точнее все возрастающий спрос на газеты и был стимулом развития полиграфических заведений.
Если во второй половине и даже еще в конце прошлого века троичан, его торговых гостей вполне удовлетворял выпуск малоформатных печатных газет, таких как «Троицкий листок объявлений» или «Ярмарочный вестник», то начало второго десятилетия XX и особенно канун Октябрьской революции буквально наводнили Троицк газетами разного калибра и толка. Каких только газет и газетенок тогда не выходило! Это кадетская «Свободная речь», эсеровские «Молодая Россия», «Голос народа», «Свобода народа», октябристско-кадет-ская «Троицкая газета»... В общем, у каждой партии — свой печатный орган.
В ту же пору выходили в свет и газеты, защищающие интересы якобы нейтральных к политике купечества и членов военно-промышленного комитета. Это «Степная молва», «Троичанин», «Троицкий вестник». Обособленно от других изданий широко пропагандировала свои взгляды и идеи троицкая окружная газета «Казачья жизнь».
И вот на фоне этой газетной разноголосицы твердо и уверенно зазвучало призывное слово уездной экономической и общественно-литературной газеты «Степь». Отличалась «Степь» от всех своих собратьев не только большим тиражом, форматом, умелым оформлением, литературным языком, разнообразием жанров, но и прежде всего тем, что была она своеобразным рупором революционного подполья. Главным фактором, способствующим большой популярности «Степи», было то, что делалась эта газета усилиями прогрессивно настроенных журналистов и их верных помощников — ссыльных и местных социал-демократов С. Жеребцова, И. Кочинского, Т. Дерибаса, Н. Васильева, С. Артецкого, И. Шамшурина, А. Браиловского и других.
Особенно громко и прямо-таки по набатному зазвучал голос «Степи» в пору так называемого нового революционного подъема, когда в 1912 году по заданию большевистской газеты «Правда» в Троицк из Петербурга приезжает революционер-профессионал, поэт-фельетонист Федор Сыромолотов («Федич»). Занимаясь работой по возрождению в Троицке нелегальной организации РСДРП, Ф. Ф. Сыромолотов устраивается на должность секретаря редакции газеты «Степь» и вскоре становится ее фактическим редактором. Официально же редактором был Шмуль Сосновский, он же издатель и владелец типографии «Энергия».
В 1914 году к сотрудничеству в «Степи» Федор Сыромолотов приглашает сосланных из Питера на Урал правдистов Дмитрия Одинцова, Льва Сосновского, Льва Фабриканта (Страховенко). Из Екатеринбургской газеты «Уральская жизнь» переходит в «Степь» Самуил Цвиллинг.
В июле 1915 года по распряжению оренбургского генерал-губернатора Сухомлинова бунтарскую «Степь» закрывают за то, что она приняла «крайне вредное направление». Подпольная организация РСДРП налаживает взамен закрытой «Степи» выпуск другой большевистской газеты «Степная молва», редактировал которую С. С. Ужгин. Однако через три месяца под давлением прогрессивной общественности выпуск «Степи» был возобновлен. С 23 апреля 1917 года «Степь» начала выходить, как орган Троицкой организации РСДРП с марксистским эпиграфом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Редактировали в это время «Степь». Ф. Сыромолотов и Г. Зайцев.
Говоря о самом популярном и. солидном троицком издании, о газете «Степь», нельзя умолчать о том, что возникла она не на пустом месте. Ее предшественницей была ежедневная общественно-политическая уездная газета «Зауралье». Редактировал «Зауралье» политический ссыльный Павел Александрович Зиссер. В числе сотрудников редакции был Леонид Кулик — создатель и организатор подпольной социал-демократической организации в Троицке, впоследствии видный советский ученый.
К определению Троицка, как города газетного, можно с полным основанием добавить, что был он в свое время городом издательским, так как в его типографиях печатались не только газеты, но и журналы. В частности, мы, троичане, можем гордиться тем, что в нашем городе в 1911 году было налажено издание самого первого в мире журнала на казахском языке «Ай-кап». Редактором и основателем «Ай-капа» был публицист и писатель Мухамеджан Сералин, секретарем редакции — татарский поэт Укрем Галимов. На страницах этого журнала увидят свет первые поэтические строки и строки прозы первых казахских писателей-просветителей Б. Уте-леулова, С. Кубеева, Б. Маилина, Т. Жамартбаева, Б. Кулиева и других. В журнале «Ай-кап» будут опубликованы первые поэтические произведения учащегося троицкой медресе «Расулия», впоследствии основоположника казахской реалистической литературы Султанмах-мута Торайгырова. «Ай-кап» дал путевку в большую литературу крупнейшему писателю-демократу, а затем советскому поэту и государственному деятелю, занимавшему одно время пост председателя совнаркома Казахстана Сакену Сейфуллину. В «Ай-капе» опробовал свое перо и другой, не менее известный казахский писатель и журналист, поэт-сатирик Сабит Донентаев.
О журнале «Ай-кап» в первом томе Большой Советской Энциклопедии сказано, что он «защищал интересы бедноты, призывал народ к просвещению, к прогрессу, сыграл большую роль в становлении казахской прозы, драматургии, литературной критики, а также литературного языка. Был закрыт по цензурным соображениям».
Те, кто интересуется историей родного края, хорошо знают, что с нашим городом многое связано в жизни башкирского писателя Мажита Гафури, татарского поэта Габдуллы Тукая, народного поэта Каракалпакии Ажинияза Косыбай-улы, казахского писателя Ибрая Алтынсарина. Да это и немудрено, так как Троицк в былые времена считался не какими-нибудь захолустными задворками Российской империи, а порубежным центром нескольких национальных культур.
Здесь в 1911 —1916 годах по бывшей Оренбургской улице (ныне Октябрьская) в собственном доме X. Г. Танеева располагалась редакция татаро-башкирского сатирического журнала «Акмолла». Кстати заметить, что данный журнал был назван так в честь известного башкирского поэта-просветителя, выпускника троицкой медресе Мифтахетдина Камалетдиновича Акмуллы.
Для более полного представления о наличии полиграфической базы в Троицке, о размахе издательской деятельности следует сказать и то, что здесь выпускали художественные почтовые открытки с видами города Троицка, прекрасно исполненные Загорским и Сосновски-ми. В Троицке печатались не только газеты и журналы на разных языках, но и книги. Так, первые книги писателей Борисоглебского Михаила Васильевича (псевдоним Михаил Одинокий), Кривощекова Александра Ивановича (отец поэта Бориса Ручьева) и других были исполнены в частных типографиях Троицка. Словом, прав был историк и публицист Борис Мещеряков, называя Троицк самым газетным городом на Урале.

 



О ЗЕМЛЯКЕ — ВЕЛИКОМ БАСНОПИСЦЕ

 


В числе троичан, всенародно известных и почитаемых из поколения в поколение, первое место по праву принадлежит великому русскому баснописцу Ивану Андреевичу Крылову. Я не буду останавливаться на жизнеописании И. А. Крылова, не стану касаться его гениального творчества — об этом хорошо и полно рассказано в многочисленных книгах, журналах, энциклопедических изданиях. А что касается басен «дедушки Крылова», то их знает каждый школьник.


Круг задач автора этого материала ограничен самыми первыми годами жизни И. А. Крылова, он резко очерчен взаимосвязью его биографии и Троицка. Кстати заметить, что именно этот период из жизни И. А. Крылова самый неразгаданный, разноречивый, изобилующий «белыми пятнами» и нерешенными вопросами, среди которых два главных: о дате и месте рождения баснописца. Для того, чтобы ответить на эти вопросы, буду ссылаться только на официальные источники, как то: дореволюционные издания, воспоминания современников И. А. Крылова, материалы его первых биографов, исследовательские труды ученых Императорской Академии наук, документы, хранящиеся в исторических архивах Москвы и Ленинграда.
Заранее оговорюсь, что немалую помощь в раскрытии истины оказали данные и факты, взятые из многолетней переписки автора этих строк со старейшим московским литературоведом Н. Н. Белянчиковым, с заведующим рукописным отделом Института русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР, доктором филологических наук Н. В. Измайловым, с автором книги «Крылов» из серии «Жизнь замечательных людей» профессором Н. Л. Степановым и другими.
Но особенно много ценных данных о И. А. Крылове удалось почерпнуть в результате переписки с известным крыловедом, научным сотрудником Ленинградской Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина С. М. Бабинцевым.
Итак, все, о чем будет рассказано, основывается не на вымысле и домысле, не на абстрактных гипотезах, а исключительно на серьёзных исследовательских материалах.
Когда родился Крылов? Что за странный и надуманный вопрос, скажет большинство из читателей. Мол, возьмите любое энциклопедическое издание нашего времени, любой календарь — отрывной, настольный, политический, женский и в каждом из них черным по белому написано, что И. А. Крылов родился 13 февраля (2 февраля по старому стилю) 1769 года.
Но оказывается, все не так-то просто, как это «обкатано» по инерции, потому что истинная дата рождения И. А. Крылова труднодоказуема. Ведь не совсем случайно еще в 1809 году русский поэт К. Н. Батюшков сказал о своем сверстнике И. А. Крылове: «Этот человек — загадка и великая». ...Эту загадку приходится разгадывать, начиная с первого года жизни И. А. Крылова.
Если учесть и обобщить бесчисленные доводы дореволюционных и советских исследователей жизни и деятельности И. А. Крылова, то можно предположить, что он родился в 1760-х годах, где-то между 1764 и 1769 годами.
Об этом же растяжимом периоде свидетельствуют официальные данные, которые настолько разноречивы, что трудно себе представить. В частности, о том, что Крылов родился в 1766 году, указывается в «Именных списках чиновников Императорской Публичной библиотеки» за 1837, 1838, 1840 годы, то есть библиотеки, в которой И. А. Крылов работал библиотекарем с 1812 по 1841 годы.
А вот в «Послужном списке И. А. Крылова» за 1815 год и в Указе Екатерины II от 23 августа 1783 года об увольнении И. А. Крылова из Тверского губернского магистрата уже указывается на то, что он родился в 1768 году. В архивах страны есть и такие документы, из которых явствует, что И. А. Крылов родился в 1769 году. В числе этих документов «Увольнительный аттестат» за 1841 год, копии формулярных и послужных списков за 1828 год, а также прошение матери басно писца М. А. Крыловой Екатерине II в 1778 году.
Причиной такой неопределенности и разноречивости документальных сведений является, по всей вероятности, то, что ни одно из учреждений, в которых работал Крылов, не располагало главным документом — метрической выписью церкви, где он был крещен.
Оперируя различными данными, указывая на разные источники, нельзя обойти вниманием еще одну из самых ранних дат рождения Крылова— 1764 год. Гипотезу о ней выдвинул А. В. Десницкий. Он тщательно осмыслил текст прошения матери И. А. Крылова Екатерине II. Обращаясь к «Великомилостливой государыне», бедная вдова Мария Алексеевна писала, что, не имея никаких доходов и вотчин, лишившись мужа, она осталась «без средств существования с двумя сынами, из коих одному десятой, а другому второй год». М. А. Крылова просила императрицу: «...повелите на пропитанье наше и воспитанье детей определить, что Вашему величеству всевышний бог на сердце положит».
Поскольку прошение было написано вскоре после смерти Андрея Прохоровича, последовавшей 17 марта 1778 года, и учитывая то, что старшему сыну «десятой год», то некоторые из исследователей, произведя подсчет, определили 1769 год годом рождения И. А. Крылова.
Считая такое утверждение несостоятельным, А. В. Десницкий увидел в прошении М. А. Крыловой стремление уменьшить возраст сына, увеличивая тем самым шансы на получение денежной помощи. Кроме всего прочего А. В. Десницкий увязывает свою гипотезу с творчеством баснописца, заявляя: «Предположение, что Крылов родился в 1764 году, гораздо более вяжется с началом его творческой деятельности. Ведь, если признать 1769 год годом его рождения, то трудно понять, как мог он, будучи совсем ребенком, написать комическую оперу «Кофейница», непонятно, как мог И. А. Крылов в 1782—1783 гг. переводиться в Петербург, ездить, как совершенно взрослый человек, в столицу объясняться. И там, и в Твери совершенно самостоятельно устраивать дела свои и своего семейства».
Исходя из всего сказанного, ни одна из вышеназванных дат не может быть достоверным источником точного года рождения И. А. Крылова. Не вносят ясность в этот вопрос и современники Крылова, у них разноголосица такая же, как и в архивных документах. Так, в своих воспоминаниях М. П. Суморокова указывает на 1762 или 1763 год рождения. В воспоминании Ф. ф. Вигеля, опубликованном в Сборнике статей за 1869 год, вновь приводится дата рождения 1764 год.
Самые близкие друзья, связанные с ним долгие годы, такие, как Н. И. Греч, П. А. Плетнев, М. Е. Лобанов называли 1768 год. На эту же дату указывал и первый биограф, и друг Крылова Е. А. Карлгоф.
И только в одном из писем брата Крылова — Льва Андреевича, а писано оно было 10 января 1823 года, есть такие строки, говорящие о том, что Ивану Андреевичу: «54 скоро минет», то есть второго февраля 1823 года исполняется 54 года.
В свое время, как видно из всего, не дал ясного ответа на этот вопрос и сам Иван Андреевич. Не дал его в рассказе о своем детстве, что записал с его слов А. С. Пушкин. А в сохранившемся письме И. А. Крылова к Вареньке Олениной от 1 февраля 1827 года написаны такие строки: «Но не бойтесь, обожатель в 57 лет бывает очень постоянен...», тем самым он окончательно сбил с толку исследователей. Если б это было действительно так, то год бы его рождения совпадал бы с началом 70-х годов.
И вот для того, чтобы найти более точный ответ о годе рождения И. А. Крылова, уже в наши дни большую исследовательскую работу развернул С. М. Бабинцев.
О том, в каком направлении шел поиск новых материалов и сведений, к фондам каких архивов пришлось ему обращаться, он рассказал в одном из полученных от него мною писем.
Серафим Матвеевич приводил примеры тщетных результатов при поиске метрической выписки И. А. Крылова в московских церквах, о том. что при ознакомлении с личными документами отца баснописца — капитана Андрея Прохоровича, хранящимися в Центральном государственном военно-историческом архиве, сведений о семье не обнаружено.
Более удачным оказалось изучение фондов Государственного исторического архива Ленинградской области.
где хранятся исповедные церковные росписи. В исповедной росписи одной из церквей за 1786 год была обнаружена следующая запись, сделанная как обычно со слов исповедников, в данном случае главы семьи Марии Алексеевны Крыловой, где сказано: «336. Вдовствующая майорша Мария Алексеевна Крылова и дети — 37. 346. Казенной палаты секретарь Иван Андреев — 18. 347. Артиллерии сержант Лев Андреев — 10».
Поскольку запись в исповедной книге не датирована, поэтому С. М. Бабинцев взял в расчет самую раннюю возможную дату исповеди семейства Крыловых — первую неделю Великого поста, которая в 1776 году приходилась на 1—7 марта. Таким образом, в 1786 году после первого марта И. А. Крылову было 18 лет, то есть он родился в 1768 году.
По возрасту брата И. А. Крылова — Льва, указанному в исповедной книге, установили год его рождения 1776, причем родился он до первого марта. Таким образом, разница в возрасте братьев составляет восемь лет. Год рождения М. А. Крыловой, ранее неизвестный, согласно исповедной росписи, значится 1749 г.
Сведения исповедных росписей за 1786 год дали основание верить в общепринятое в XIX веке (при жизни Крылова), когда годом его рождения считался 1768.
Вышеназванный Указ Екатерины II от 1783 года, которым И. А. Крылов увольнялся из Тверского губернского магистрата: «с награждением за безупречную ево службу чином канцеляриста», также веское подтверждение тому. Так, как в Указе говорится: «...по справке по служебному списку значит, что реченный проситель Крылов точно из штаб-офицерских детей, от роду имеет 15 лет». Указ датирован 23 августа 1783 года. Таким образом, в нем имеется самая ранняя ссылка на послужной список И. А. Крылова, согласно которому он родился в 1768 году.
Этот же год, как подчеркивалось в начале статьи, называли: Н. И. Греч, П. А. Плетнев, Е. А. Карлгоф, М. Е. Лобанов, близко знавшие Ивана Андреевича. 1768 год указан и в послужном списке И. А. Крылова за 1814 год.
Суть, важно ли скажет читатель, когда и точно в каком году родился великий баснописец. Да, это очень важно. Во-первых, потому что провозглашается истина, и во-вторых, это еще и потому, что, но... об этом вы узнаете чуть позже.
Где родился Крылов? Прежде чем ответить на этот вопрос, сошлюсь на предысторию его появления. Уходит же она в далекие десятилетия прошлого века. Именно тогда, с чьей-то легкой руки, пошла бытовать версия о Москве, как о месте рождения И. А. Крылова.
Впоследствии, как это у нас частенько водится, версия, никем не проверенная, ничем не обоснованная и не подтвержденная, принимается за истину. Кочует она из одного издания в другое, когда речь заходила о биографических данных И. А. Крылова.
Долгие годы биографы, исследователи ломали копья в споре о дате рождения баснописца и как-то случилось так, что никто из них не обращал внимания на другой, не менее загадочный вопрос: где родился И. А. Крылов?
Длилось такое до наших дней, или, точнее сказать, до 1959 года, когда автор книги «Крылов», вышедшей в Детгизе, И. В. Сергеев впервые заявил, что никакими официальными документами факт рождения Крылова в Москве не подтверждается, что, мол, на самом деле И. А. Крылов родился в Заволжье. Утверждая это, Иван Сергеев намекнул на документы Центрального Государственного военно-исторического архива.
Такое неординарное заявление писателя не могло остаться незамеченным. Одни встретили его недоуменно, другие — как должное, третьи — в штыки, четвертые выставили встречный аргумент, заявляя, что И. А. Крылов родился в Твери. Словом, гипотеза писателя и послужила своеобразным стимулом к поиску истины, к разрешению другой загадки из биографии И. А. Крылова, связанной с местом его рождения.
Особенно большой ажиотаж во всем, что касалось жизни и деятельности Ивана Андреевича, поднялся в преддверии подготовки к круглой юбилейной дате — к 200-летию со дня его рождения, а было это в конце 1968 года — начале 1969 года.
Именно тогда в редакцию Троицкой газеты «Вперед» и обратился с письмом Н. Н. Белянчиков. К письму он прилагал статью, озаглавленную «Где родился великий баснописец?». Поскольку и в те годы я, помимо основных редакционных обязанностей, занимался краеведением, редактор О. П. Батурин направил это письмо мне с припиской: «Уточнить, разобраться».
О том, что письмо из Москвы, что оно не анонимное, свидетельствовали почтовый штемпель, имя и адрес автора. Это сомнению не подлежало. Сомнение зарождалось при прочтении статьи Н. Н. Белянчикова, в которой он утверждал, что родиной Крылова является наш Троицк.
Довольно-таки обстоятельная статья Н. Н. Белянчикова заканчивалась коротким, но емким абзацем: «Таким образом, москвичи не могут называть свою Москву, как и тверичи свою Тверь, родиной И. А. Крылова. Эта честь должна принадлежать г. Троицку, ныне Челябинской области».
Как ни заманчиво было это сенсационное утверждение, решили не торопиться с этой публикацией. Ухватившись за упоминавшийся в письме Н. Н. Белянчикова молодежный журнал «Смена», в третьем номере которого за 1969 год якобы будет опубликована аналогичная статья, созваниваемся с ответственным секретарем журнала. Он подтвердил то, что статья уже в печати и что Н. Н. Белянчиков — это один из старейших и известнейших литературоведов столицы, сотрудничавший с журналами «Вопросы истории», «Вопросы литературы», с «Литературной газетой».
28 января 1969 года троичане — подписчики газеты «Вперед», прочитав статью Н. Н. Белянчикова, озаглавленную «Троицк — родина великого баснописца», впервые узнали, что И. А. Крылов — их земляк, что он троичанин.
13—14 февраля, то есть в дни юбилейных торжеств, все без исключения центральные периодические издания, а также и местные газеты, отдавая должное памяти гениального русского баснописца, поместили на своих страницах пространные биографические статьи. Вполне понятно, что троичане — подписчики центральных газет ждали, а что же скажет о месте рождения И. А. Крылова центральная пресса.
Подробно, обстоятельно поведали о жизни и творческой деятельности баснописца своим читателям газеты «Труд», «Сельская жизнь», «Литературная Россия», «Советская Россия». Именитые авторы статей этих газет, такие, как кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института мировой литературы им. А. М. Горького Ж. Орлова, писатель Николай Рыенков, биограф Д. Благой, ректор Московского педагогического института им. Н. К. Крупской, доктор филологических наук В. Ноздрев и другие, довольно подробно осветили многие штрихи из жизни И. А. Крылова, но никто из них и словом не обмолвился о том, где же родился баснописец.
В трудном положении оказался в ту пору самый авторитетный биограф Крылова доктор филологических наук, профессор Н. Л. Степанов. Являясь автором объемистой книги «Крылов» из серии «Жизнь замечательных людей», сданной к печати в 1968 году и вышедшей в свет в канун крыловского юбилея, Николай Леонидович робко, неуверенно заявил: «2 февраля (ст. стиль) 1769 года у Крыловых родился первенец Иван. Местом его рождения биографы баснописца называют Москву».
Заявив так, профессор Н. Л. Степанов тут же делает сноску-примечание, в которой берется под сомнение дата — 1769 год, так как при жизни Крылова его первыми биографами годом рождения назывался 1768.
Правда, в ряде центральных журналов, в номерах, приуроченных к юбилею Крылова, без дипломатических ходов и уверток, а прямо, недвусмысленно родиной Крылова был назван Троицк. Особенно доказательно, на документальной основе сделал такой вывод кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Государственного литературного музея Ю. Иванов в статье «Мудрость самого народа», опубликованный в третьем номере журнала «Советский воин» за 1969 год.
Ложкой дегтя, наведшей сумятицу в умах троичан, да и не только их, послужила статья поэта-баснописца Сергея Михалкова, озаглавленная «Слово о Крылове», опубликованная в № 38 «Известий». Одна строка из этой обширной статьи, гласящая: «...родился в Москве 12 февраля 1769 года», и послужила поводом к тому, что в редакции газет и журналов, назвавшие родиной И. А. Крылова Троицк, посыпались вопросы.
Если журналисты центральных изданий задавали просто недоуменные вопросы, то нас, сотрудников Троицкой газеты «Вперед», обвиняли в фальсификации фактов, упрекали в приверженности к «квасному патриотизму» и т. д.
Хорошо понимая упреки разгневанных опровергателей, мы как могли объясняли создавшуюся ситуацию, делая ссылки на глубокие исследования ученых, биографов, филологов Москвы и Ленинграда, для которых главным был не престиж Троицка, не его приоритет перед Москвой, Тверью или Астраханью, а основательно обоснованная правда.
В результате переписки с этими товарищами, с работ пиками архивов страны, с автором книги о Крылове профессором Н. Л. Степановым удалось установить, что раньше других о Троицке, как о родине Крылова, сказал свое ;лово С. М. Бабинцев, старший научный сотрудник Ленинградской Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Выйти на него и завязать с ним переписку помог Николай Васильевич Измайлов, доктор филологических наук, заведующий рукописным отделом Института русской литературы. Благодаря ему установили рабочий и домашний адреса Бабинцева. В отличие от других исследователей Серафим Матвеевич пошел по пути тщательного и скрупулезного изучения жизни отца баснописца, пользуясь фондами Центрального государственного военно-исторического архива.
Сведения этого архива дали исчерпывающий ответ на вопрос о служебном пути Андрея Прохоровича Крылова. По данным этого архива, в списке штаб- и обер-офицеров шестой полевой легкой команды Оренбургского департамента за 9 июня 1774 года имеются следующие сведения о капитане Андрее Крылове: «...из обер-офицерских детей, вступил в службу 6 сентября 1751 г., 11 октября 1757 г. был переведен в ротные писари, 12 ноября 1758—в каптенармусы, 20 сентября 1759 г.— в сержанты, 1 января 1764 г.— в прапорщики, 1 января 1766 г.— в поручики, 1 марта 1772 г.— в капитаны».
В одном из документов этого же архива указывается, что поручик Крылов Андрей числился в списке по старшинству поручиков и полкового квартмейстера Оренбургского драгунского полка.
Несколько иные данные приведены в челобитной А. П. Крылова, поданной Екатерине II 28 апреля 1775 года, в которой А. П. Крылов писал: «...В службе нахожусь с 1752 году сентября с 6 числа... чинами происходил: 1756 октября 10 — ротным писарем, 1758, ноября 10 — каптенармусом; 1759, сентября 10 — сержантом; 1764, января 1 —прапорщиком; 1766, января 1 —поручиком; 1772, марта 6-го числа — капитаном. Продолжая оную по 1764 год в Оренбургском гарнизоне, а с того времени и поныне в полевой команде... от роду имею 37 лет». Из другого документа — просьбы капитана А. П. Крылова об отставке, поданной им в Военную коллегию 20 апреля 1775 года, и из послужных списков подтверждается, что происходил он «из обер-офицерских детей, грамоте писать и читать умел, а других наук не знал. В службу вступил 6 сентября 1752 г. в Оренбургский драгунский полк...»
Исходя из всего этого, нетрудно установить, что А. П. Крылов с начала 1750-х годов до середины 1775 года служил сначала в Оренбургском драгунском полку, а с конца 1769 года в Московском легионе, пройдя путь от рядового драгуна до капитана.
Эти сведения интересны и важны тем, что в них идет речь об Оренбургском драгунском полке, штаб которого находился в Троицке, при котором и проходил службу Андрей Крылов.
Передислокация происходила следующим образом: «21 декабря 1768 г. первым выступил в поход 4-й эскадрон Оренбургского драгунского полка, дислоцировавшийся в Звериноголовской крепости. 2-го января 1769 г. от Троицкой крепости, где находился штаб полка, началось общее движение полка. Маршрут проходил через следующие пункты: Новая Эргиевка, Крестовая, Сорочинская, Бузулуцкая, Красносамарск, Самара, Сызрань, Саратов, Царицын, Черный Яр, Астрахань. Полк прибыл в Астрахань 24 июня 1769 года».
Эти сведения сходятся со сведениями, приведенными А. П. Крыловым в его челобитной, в которой он писал: «...в походах был в 1769 г. по причине турецкой войны из Оренбургской губернии с бывшим в Троицкой крепости Оренбургским драгунским полком в Астрахань, продолжая поход сей по дальности расстояния не только через всю зиму, но и до половины лета».
Все это дает основание твердо и однозначно сказать, что А. П. Крылов находился с 1764 до начала 1769 года в Троицкой крепости. Значит, если даже взять за основу совершенно сомнительную и ничем не обоснованную дату — 2 февраля 1769 г., то и тогда говорить о рождении у Андрея Крылова его первенца Ивана где-то в другом месте, а не в Троицке, нет никаких оснований. Мы же условились и признаем более точную дату— 1768 год.

Что касается Москвы и почему на нее, как на место рождения И. А. Крылова, указывали в некоторых статьях, то этому, по мнению С. М. Бабинцева, «единственное объяснение, что Оренбургский драгунский полк после похода в Астрахань 3 октября 1769 года был расформирован и влит в состав Московского легиона. Служба А. П. Крылова в Московском легионе, сформированном в Симбирске из Казанского, Уфимского и Оренбургского полков, очевидно, и послужила некоторым основанием для вывода о том, что И. А. Крылов родился в Москве, хотя никакого отношения к Москве, кроме названия легион не имел».
В юбилейный, 1969 год, когда С. Михалков безапелляционно назвал Москву местом рождения И. А. Крылова, пришлось прочитать в некоторых изданиях измышления наших опровергателей, ссылавшихся на версию, не выдерживающую никакой критики. Суть версии в том, что якобы жена Андрея Прохоровича, ожидая ребенка, отправилась на время родов в Москву, к родственникам, а после рождения сына вернулась к мужу в Астрахань. Если даже предположить, что Мария Алексеевна, готовясь к родам, не решилась оставаться в Троицкой крепости, то логичнее подумать не о Москве, а о Твери, где жила ее свекровь — мать Андрея Крылова. Это куда бы ни шло.
Но давайте поразмыслим более трезво, более взвешенно, и мы увидим всю абсурдность поездки матери Крылова в Москву. Во-первых, если даже не возьмем во внимание гражданские и церковные законы тех лет, которые строго предписывали: «Жена обязана быть вместе с мужем, всегда за ним следовать и во всем повиноваться», а возьмем за основу высказывания одного из первых биографов баснописца Е. А. Карлгофа. Так вот он писал: «Жена Крылова и ее маленький сын везде сопровождали его в походной жизни». Да и сам Иван Андреевич рассказывал А. С. Пушкину о том, что, будучи ребенком, он жил вместе с матерью в осажденном войсками Пугачева Оренбурге. Во-вторых, версия о какой бы то ни было поездке в Москву жены младшего офицера в пору, когда сам комендант крепости без отряда драгун опасался выезжать за крепостные ворота, явление маловероятное. Тем более, что тогда в наших краях не было ни почтовых трактов, ни ямщиков.
Не сбрасывая со счета ни неродовитое происхождение Андрея Прохоровича, ни его малый чин, возьмем в расчет то обстоятельство, что по своей натуре это был скромнейший человек, о чем хорошо поведали биографы его сына. «Андрей Прохорович,— писали они,— был беден, исполнителен, немногословен. Он добросовестно выполнял распоряжения начальства, не пил хмельного и не играл в карты». Так что с его стороны, со стороны человека, лишь на четырнадцатом году солдатчины дослужившегося до первого офицерского чина — поручик, об амбиции или барской прихоти «рожать только в столицах» и речи быть не могло.
Вот как говорится о Марии Алексеевне в книге Н. Степанова: «На одной из зимовок скромному прапорщику приглянулась застенчивая девушка. Хотя она и не знала грамоты, но была разумна, приветлива. Андрей Прохорович долго не раздумывал и женился...». По всей вероятности, произошло это в 1764 году, когда Марии Алексеевне шел шестнадцатый год.
Чтобы еще полнее представить образ матери баснописца, приведу такие строки о ней: «Вслед за драгунским полком в обозе, в кибитке с нехитрым имуществом следовала жена Крылова Мария Алексеевна. Она делила с ним тяготы походной жизни, опасности и неудобства стоянок по линейным захолустным крепостцам, испепеляющий летний зной степных переходов, стужу и лютые ветры зимних заснеженных дорог».
В общем надуманность, никчемность доводов о родах в Москве не имеют под собой никаких оснований, никаких данных и свидетельств, ни мемуарных, ни официальных.
За последние двадцать с лишним лет, истекшие с 200-летия Крылова, многое изменилось в определениях о дате и месте рождения баснописца, но не все еще точки расставлены над «i». Нет-нет да и появится в новых изданиях указание на 1769 год или на Москву. Но, как правило, с оговоркой: «Год и место рождения Крылова даны ориентировочно».
Трудно, с большим скрипом отказываемся мы иногда от неверного, но устоявшегося мнения или вывода, неохотно признаем ошибки, если даже они опровергаются глубоко обоснованными, научно доказанными фактами. Подводя итог сказанному, завершая ответы на два трудноразрешимых вопроса из жизни И. А. Крылова, отдаю твердое предпочтение 1768 году, как году рождения великого русского баснописца, и Троицку, как месту его появления на свет.
В подтверждение такого вывода приведу строки из серьезной научной статьи, опубликованной в журнале Академии наук СССР «Русская литература», где говорится: «Как показано выше, в 1767—1769 годах А. П. Крылов находился в Троицкой крепости, и сейчас есть основание считать местом рождения И. А. Крылова именно г. Троицк Оренбургской губернии».

 



ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Вот и перевернута последняя страница подборки исторических очерков, осветивших в определенной степени жизнь Троицка за 170 лет. Точка описанию поставлена в предвоенном 1913 году. Последние восемь десятков лет, не вошедшие в эту книгу, насыщены бурными судьбоносными событиями и требуют особого разговора. А событий в этот сравнительно короткий исторический отрезок времени превеликое множество: Первая мировая и кровавая братоубийственная гражданская войны; Февральская и Октябрьская революции, падение монархии и царствующего дома Романовых, лихолетье белочешского мятежа, дутовщины, колчаковщины, становление власти Советов, коллективизация и индустриализация, первые «Сталинские пятилетки», черная година Великой Отечественной войны, пора энтузиазма послевоенного мирного времени...
Не будет полным рассказ о Троицке, если хотя бы в общих чертах не сказать и о наших знаменитых земляках-троичанах, десятки, сотни имен которых вошли в анналы истории страны, вписаны в энциклопедические и справочные издания.
В общем, всё это требует особого разговора, особых страниц летописи.


Обновлено 18.10.2010 10:56
 
Новое на сайте
  1. Портсити - новый сайт о городе. Справочник о Транспорте.
  2. 3D карта Троицка
Запись на прием врачу

Актуальное видео


Праздники

Праздники сегодня