13 | 12 | 2019
Крылов Иван Андреевич - Литературная история басен
Автор: Administrator   
19.10.2010 05:00
Индекс материала
Крылов Иван Андреевич
1787 или 1788
Литературная история басен
Все страницы
Литературная история басен, обнимающая 31 год (1805—1836), подробно рассмотрена в исследовании В. Кеневича, к которому сделаны до сих, пор только незначительные дополнения; за это время Крыловым было написано 200 басен (201-я: «Обед у медведя» — сомнительна); две из них: «Пестрые овцы» и «Пир» — явились в печати только после смерти автора. По годам басни распределяются очень неравномерно: за 20 лет Александровского царствования (1805—1825) их написано 168; но непосредственно за плодовитым 1825 годом (когда их было написано 22) наступает перерыв в 3 года, после чего деятельность баснописца возобновляется, но уже далеко не достигает прежней производительности: с 1829 г. по конец 1836 г. написано всего 32 басни. Крылов начал подражанием Лафонтену, но уже в 1807 г. была им написана первая оригинальная басня «Ларчик»; число басен Крылова, имеющих вообще связь с Лафонтеном, доходит до 40; с 1818 г., научившись на пари греческому языку (по известному рассказу Плетнева), Крылов пробует черпать сюжеты прямо из Эзопа; таких басен можно насчитать семь. Не говоря вообще о «заимствованиях» Крылова, надо весьма расширить это понятие, так как в большинстве случаев чужое произведение давало только намек для свободного творчества из своих, русских материалов.

Интереснее, чем вопрос о заимствованиях нашего баснописца, — вопрос о тех отдельных фактах и лицах современной действительности, которые могли дать непосредственный повод для той или другой басни. Уже современники Крылова искали ключей ко многим басням; их продолжают искать и до сих пор; но надо сознаться, что единственная серьезная попытка в этом направлении (Кеневича) дала неудовлетворительные результаты. За исключением басен, подсказанных историческими событиями, остальные приурочиваются к фактам и лицам гадательно и сбивчиво, иногда прямо неправдоподобно. Но число исторических басен невелико; 1812 г. вызвал их 5: кроме общеизвестных 4-х («Волк на псарне», «Обоз», «Ворона и курица», «Щука и кот») следует считать в их числе еще басню «Кот и повар», написанную в самый момент замены Барклая Кутузовым; возвращение Александра I из Парижа вызвало басню «Чиж и еж», впрочем, более личного, чем общественного содержания. Венский конгресс осмеян в басне: «Собачья дружба» и т. д. Не подлежит сомнению, что многие мелкие происшествия, которые могли действительно надоумить Крылова, скоро забылись и затерялись; сам он, по свидетельству Лобанова и Булгарина, очень не любил давать ключ к своим басням. Любопытно, что смысл некоторых басен объясняли из последующих событий, совершившихся уже после их написания; некоторые, напротив того, относили к фактам, случившимся раньше и давно переставшим, конечно, интересовать сатирика; так, например, в басне «Дикие козы» (1825 г.) думали видеть намек на поляков и учредительную хартию (1815 г.). Известная догадка на счет Сперанского, представленного под видом паука («Орел и паук») также сомнительна: в ноябре 1811 г., когда басня одобрена цензурой, падение Сперанского еще не предвиделось. Вообще в этом стремлении отыскать, во что бы то ни стало, современный общественный смысл в баснях Крылова, которое обнаруживала, как мы видим, русская публика, вопреки самой хронологии басен, не сказывалась ли ее неудовлетворенность слишком общим, отвлеченно поучительным смыслом, сбивавшимся на общее место, которым, между тем, может быть, вовсе не тяготился сам автор, довольно равнодушный к общественной жизни. Для него басня «Дикие козы» могла быть действительно просто басней на людскую неблагодарность. Это не мешало ему, однако, в отдельных баснях возвышаться до роли общественного сатирика и метить не в лгунов и хвастунов, а в продажных судей, взяточников и т. д. Особую группу среди басен Крылова составляют те, в которых прямо и в аллегорической форме разбирается общий теоретический вопрос — о просвещении, добрых нравах и т. п., в них сатира уже совершенно уступает место дидактике. По-видимому, сам баснописец ими особенно дорожил — вспомним чтение «Водолазов» на акте Имп. Публ. Библиотеки; но мы врядли можем теперь присоединиться к такой их оценке, ввиду сбивчивости и малой содержательности выраженных в них мыслей, что не мешает, например, басне «Сочинитель и разбойник» быть превосходной в литературном отношении; врядли и в то время они удовлетворяли многих своим идейным содержанием. В более новые времена не раз поднимался вопрос о нравственном, этическом элементе в баснях Крылова и делались выводы большей частью неблагоприятные; но при этом упускалось из вида, что басня, с ее комизмом, ее анекдотичностью и обязательством поучать шутя и вполоткрыто, по слову Крылова, — совершенно не подходящая форма для выражения возвышенных идей и настроений; лучшим подтверждением служат «идеальные» басни самого Крылова, — такие, как «Василек», «Орел и пчела» и др.; они оставляют читателя холодным и звучат даже фальшиво.

Истинное значение знаменитых басен, конечно, не в новизне, глубине или особой возвышенности высказанных ими идей — оно заключается в их высокой художественности, меткости, типичности, разносторонности, в богатом комизме, в сильном, истинно русском языке. Подобно Лафонтену, своему единственному сопернику, Крылов показал, как можно остаться поэтом, будучи баснописцем; его описания и рассказы, состоящие всего из нескольких строк, всегда художественны, характеристики лиц выдержаны мастерски; диалоги заслуживают, может быть, еще большей похвалы; известно, как они выигрывают при драматическом чтении: в баснях Крылов был более драматург, чем в своих многочисленных пьесах; наиболее удачные басни именно те, в которых преобладают разговоры; притом сам баснописец, описывая, рассказывая или рассуждая, говорит обыкновенно совершенно индивидуальной, сценической манерой, являясь сам интересным лицом басни; вот особенность, которой Крылов превосходит Лафонтена; если французский баснописец, с известным отпечатком чего-то детского, сохранившимся в нем до старости, мог быть более симпатичным в своих баснях, то физиономия нашего баснописца-дедушки, которую мы видим все время за пестрой толпой его лиц, была интересней и значительней.

Комическое дарование Крылова, которое так невыгодно представилось нам в его предыдущих вещах, вследствие других крупных недостатков этих произведений, теперь, в форме басни, могло выразиться без помехи. Оттенки его комизма в баснях чрезвычайно разнообразны — от самого элементарного смеха до тонких штрихов иронии; он владеет способностью говорить самые смешные вещи с серьезнейшим видом, прикидываться наивным, не понимающим того, что он отлично понимает, и т. п.; предметы, самые недоступные, по-видимому, для комизма, делаются неожиданно самыми комичными под его пером (напрель река в басне «Крестьяне и река»). Интересно его отношение к классическим подробностями: вначале он пользуется ими на манер XVIII века, скорее как риторическим средством, не чувствуя, насколько они неблагодарны для художника потому, что не возбуждают в читателе воображения (напрель в басне «Дуб и трость»); но впоследствии он умеет вдохнуть жизнь в те же ветхие формы и они оживают под его пером: адский судья Эак (в «Вельможе») — типичный судья-юморист; от костра, разведенного Мегерой под разбойником, «трескаться стал в сводах адских камень»; в первом случае живой водой оказался комизм, во втором — художественный реализм описания.

Наконец, басни Крылова имеют еще право на литературную долговечность — как памятник языка. Это значение есть первое и важнейшее для прочной литературной славы и на русском языке очень немногие произведения обладают им в такой мере, как книжка Крыловских басен, одна из популярнейших книг в России. То, что печатается обыкновенно под именем «исследований языка такого-то писателя» обыкновенно не идет дальше перечня слов и форм; но дело не столько в орудии, сколько в умении владеть им. Почему сухая фраза: «пошли домой» (в басне «Крестьяне и река») полна особенного выражения? Она лучше передаст здесь безнадежность положения, чем самое красноречивое описание отчаяния; это чувствовал Крылов и чувствует русский читатель; между тем, взятый пример один из незначительных и бледных. Крылову-баснописцу удалось развернуть живописные и выразительные силы русского языка с такой полнотой и ширью, которые по плечу только первым его мастерам. Художественная работа над баснями производилась Крыловым тщательно и любовно; новые редакции басен старательно им. переписывались и сохранялись; отзывы о баснях принимались с самым живым интересом: художник не умер в Крылове до последних дней жизни.

Историко-литературное значение басен Крылова является нам в двояком свете. Лучшие из них принадлежат, конечно, к образцовым созданиям русского слова и достойны стоять рядом с лучшими произведениями первоклассных русских писателей; но самая ограниченность и элементарность басенного рода, его тесные.рамки и крайне простые задачи должны были неминуемо обречь их на сравнительно невлиятельную роль в нашем литературном развитии. Явившись задолго до того, как появились лучшие вещи Пушкина, и, обладая в высокой степени теми самыми свойствами, которые позволили последним начать новую эпоху в русской литературе, они так и остались ярким, но обособленным явлением, которое, исчерпав само себя, не дало семян для будущего. Можно отметить только влияние языка и стиха басен на комедию Грибоедова, влияние, простиравшееся, конечно, только на форму. Но не одна только второстепенность басенного рода лишила Крылова более влиятельной роли в нашем литературном развитии; была причина, лежавшая глубже; чтобы понять ее, следует бросить общий взгляд на всю его биографию.

Жизнь Крылова, в последней своей половине, обеспеченная, покойная, полная литературных успехов, почета и общего внимания, представляет самый резкий контраст с его существованием до 40-летнего возраста; ранние его биографы, лично знавшие оригинального, внушительного старика, знаменитого писателя, мало знали о его прошлом и даже мало интересовались им; для них первые 38—40 лет его жизни были только временем исканий, попыток, утративших всякое значение после того, как «настоящий путь» был найден. Контраст между первой и второй половиной биографии для них был чисто внешний; они не видели и даже не подозревали возможности глубоких внутренних перемен, которые могли совершиться в Крылове за его долгую жизнь, так резко расколовшуюся надвое. В ином положении находимся мы. Хотя наши сведения о первой половине жизни Крылова тоже далеко не полны, материалы скудны и содержат много недомолвок, но она рисуется нам не в бесцветных и малоинтересных, а напротив, ярких и замечательных чертах. Две стороны в тогдашней его личности останавливают внимание исследователя и заставляют горько сожалеть о неполноте материала: Крылов, как энергичный, способный и самолюбивый бедняк, пробивающий себе дорогу, и Крылов как несомненный, прирожденный сатирик, который оставался сатириком всю жизнь, начал сатирой в 1783 г. и окончил в 1836, когда были написаны последние басни.

Когда Плетнев и позднее Я. К. Грот характеризовали старика Крылова, с его невозмутимостью и безразличием, с его уравновешенностью, доходившей до апатии, они относились к нему положительно, а не отрицательно. видели в нем воплощение той житейской мудрости, которую высказывали его басни. Еще у Плетнева мы скорее заметим оттенок критики, осуждения, легко догадаться, чем вызванного: ему трудно простить Крылову апатию сердца, оскудение любви; для Я. K. Грота это был человек, много переживший и естественно искавший покоя под старость, скромный, боявшийся шума и толпы. Припомнив кипучую деятельность юноши и даже мальчика Крылова, горячие места в «Почте духов» и Каибе, схватку с Княжниным и Соймоновым, мы должны будем признать, что невозмутимость Крылова в его поздние годы была результатом более глубокого и болезненного процесса, чем это казалось его тогдашним приятелям и знакомым; в ней было похоронено гораздо больше душевного огня, больше страстей, сознания своей личности и любви к человеку, чем они могли подозревать. Крылов, берущийся за перо, чтобы осмеять Соймонова, и Крылов, проживающий у Голицына, отделены 10-ю годами, которые за скудостью материала мы принуждены излагать сухим, деловым тоном, но эти 10 лет были целым рядом крушений и разочарований, которым, по-видимому, хорошо противостояла жизнерадостность и колоссальное здоровье Крылова; какой ценой однако покупалось такое залечивание ран, об этом догадывался уже проницательный Вигель, говоря «о власти тела, приковывавшей к земле». Нам рассказывают, что, расставаясь в Риге с Голицыным, Крылов собирался за границу, — вместо того, он очутился в компании игроков на нижегородской ярмарке. Возвращение к литературе явилось почти вынужденным; прежнего душевного отношения к ней не могло остаться; но тут-то и ждал его литературный успех, открывший ему двери к тихой пристани; потянулись однообразные, бессодержательные старческие годы, которые начались для него чуть ли не раньше 50 лет; описание их в биографии Плетнева всем хорошо известно. Светлым лучом является искренняя привязанность к семье Олениных, выразившаяся, между прочим, в послании к А. Н. Оленину, да работа над баснями, работа художественной отделки, гораздо более кропотливая и тщательная, судя по сохранившимся вариантам, чем это думали современники, наслаждаясь непринужденностью изложения басен, напоминающих экспромты, и зная ленивые привычки автора.

Другая сторона личности Крылова, неполно понимавшаяся современниками — его истинное сатирическое призвание, была оценена гораздо правильнее к столетнему его юбилею. Для Плетнева он стал серьезным сатириком тогда, когда, познав людей опытом многих лет, умудрившись сам и успокоившись духом, мог видеть их насквозь и читать их мысли и желания. Но уже Я. К. Грот остановился на сравнении сатиры басен с ранней сатирой Крылова и отметил ограниченность и меньшую жизненность басенной формы, художественное совершенство которой под пером Крылова подкупало его современников. Крылов дал уже все свои басни, когда явился «Ревизор» Гоголя, который оказался в более близком духовном родстве со многим ярким и искренним в сравнительно далеком прошлом, чем с прикрытой и недоговоренной сатирой басентябрь Если бы автор писем Зора и Буристона мог увидеть в минуту художнического экстаза свой литературный замысел в совершенном, недосягаемом для него выполнении, ему пригрезился бы «Ревизор», а не его будущие басни. Понятая в таком освещении, биография Крылова получает новый интерес в ее целом; оттого и мельчайшие факты ее первой половины приобретают ценность.

Но такое истолкование духовной истории Крылова не должно вводить нас в односторонность объяснения, которая в данном случае может проявиться двояко. Было бы односторонне искать объяснения вышеуказанной перемены в Крылове как сатирике в одних только общественных условиях русской жизни, цензурных строгостях и проч., оставляя в стороне нравственную личность самого Крылова, в которой, несомненно, были отрицательные стороны; они тоже должны были участвовать в том понижении интереса к общественной жизни и как бы оскудении самой веры в ее обновление, которые мы замечаем у Крылова в эпоху басентябрь Биографические данные, как мы видели, не дают права заключить, чтобы его деятельность до 1793 г. была заподозрена в неблагонадежности: положительных фактов, которые подтверждали бы это, неизвестно. Цензурные затруднения он имел, напротив, позже — по поводу басен: «Рыбьи пляски (1824 г.) и «Вельможа» (1835 г.); в первой он изменил редакцию, вторую отстоял, прочитав ее лично императору Николаю на придворном маскараде.

Второе упущение, которое делают, рассматривая деятельность Крылова как сатирика со стороны ее содержания, — это то, что забывают условия литературного развития, т. е. историю постепенной выработки самых форм и приемов; между тем для понимания и оценки Крылова это особенно важно. Ему суждено было родиться с талантом к реалистическому творчеству, к правдивому воспроизведению жизни, родиться, без сомнения, слишком рано — тогда, когда русская литература была совсем на других путях, когда молодому писателю с его данными приходилось воспитываться на совершенно неподходящих образцах; прибавим к этому неширокое образование Крылова, пожалуй, также известную косность в литературных взглядах, которая заставила его быть заодно с противниками Карамзина, не сочувствовать арзамасцам, держаться ложноклассической техники в театральных пьесах еще в 1807 г. и проч.; до самого конца жизни в нем заметно литературное староверство, которое часто шло вразрез с тем, что сам он применял практически в баснях. Удивительно, как мало уцелело для нас литературных суждений Крылова, хотя он до самой смерти водился с литераторами и был свидетелем стольких великих литературных явлений. — И так, вот едва ли не главный ключ к литературной судьбе Крылова: его большой талант явился несвоевременно; не мудрено, что он не дал всех своих плодов и, может быть, именно лучших.

"Герой Лентул любит лежебочить;
Зато ни в чем другом нельзя его порочить:
Не зол, не сварлив он, отдать последне рад
И если бы не лень, в мужьях он был бы клад;
Приветлив и учтив, при том и не невежа
Рад сделать все добро, да только бы лишь лежа."

В этих немногих стихах мы имеем талантливый набросок того, что позднее было развито в Тентетникове и Обломове. Без сомнения, К. и в самом себе находил порядочную дозу этой слабости и, как многие истинные художники, именно потому и задался целью изобразить ее с возможной силой и глубиной; но всецело отожествлять его с его героем было бы крайне несправедливо: К. — сильный и энергичный человек, когда это необходимо, и его лень, его любовь к покою властвовали над ним, так сказать, только с его согласия. Успех его пьес был большой; в 1807 г. современники считали его известным драматургом и ставили рядом с Шаховским (см. «Дневник чиновника» С. Жихарева); пьесы его повторялись очень часто; «Модная Лавка» шла и во дворце, на половине имп. Марии Феодоровны (см. Арапов, «Летопись русского театра»). Несмотря на это К. решился покинуть театр и последовать совету Дмитриева. В 1808 г. К., снова поступивший на службу (в монетном департаменте), печатает в «Драмат. Вестнике» 17 басен и между ними несколько («Оракул», «Слон на воеводстве», «Слон и Моська» и др.) вполне оригинальных. В 1809 г. он выпускает первое отдельное издание своих басен, в количестве 23, и этой книжечкой завоевывает себе видное и почетное место в русской литературе, а благодаря последующим изданиям басен он становится писателем в такой степени национальным, каким до тех пор не был никто другой. С этого времени жизнь его-ряд непрерывных успехов и почестей, по мнению огромного большинства его современников — вполне заслуженных. В 1810 г. он вступает помощником библиотекаря в Имп. публ. библиотеку, под начальство своего прежнего начальника и покровителя А. Н. Оленина (см.); тогда же ему назначается пенсия в 1500 руб. в год, которая впоследствии (28 марта 1820 г.), «во уважение отличных дарований в российcкой словесности», удваивается, а еще позднее (26 февраль 1834 г.) увеличивается вчетверо, при чем он возвышается в чинах и в должности (с 23 марта 1816 г. он назначен библиотекарем); при выходе в отставку (1 марта 1841 г.) ему, «не в пример другим», назначается в пенсию полное его содержание по библиотеке, так что всего он получает 11700 руб. асс. в год. Уважаемым членом «Беседы любителей русской словесности» (см.) К. является с самого ее основания; 16 декабрь 1811 г. он избран членом Российской Академии, 14 январь 1823 г. получил от нее золотую медаль за литературные заслуги, а при преобразовании Росс. Акд. в отделение русского яз. и словесности академии наук (1841) был утвержден ординарным академиком (по преданию, имп. Николай согласился на преобразовать с условием, «чтобы К. был первым академиком»). 2 февраль 1838 г. в Петербурге праздновался 50-летний юбилей его литературной деятельности с такою торжественностью и вместе с тем с такою теплотой и задушевностью, что подобного литературного торжества нельзя указать раньше так наз. Пушкинского праздника в Москве. Скончался 9 ноября 1844 г. Анекдоты об его удивительном аппетите, неряшестве, лени, любви к пожарам, поразительной силе воли, остроумии, популярности, уклончивой осторожности - слишком известны.

Высокого положения в литературе К. достиг не сразу; Жуковский, в своей статье «О басне и баснях К.", написанной по поводу изд. 1809 г., еще сравниваете его с Дмитриевым, не всегда к его выгоде, указывает в его языке «погрешности», «выражения противные вкусу, грубые» и с явным колебанием «позволяет себе» поднимать его кое-где до Лафонтена, как «искусного переводчика» царя баснописцев. К. и не мог быть в особой претензии на этот приговор, так как из 27 басен, написанных им до тех пор, в 17 он., действительно, «занял у Лафонтена и вымысел, и рассказ»; на этих переводах К, так сказать, набивал себе руку, оттачивал оружие для своей сатиры. Уже в 1811 г. он выступает с длинным рядом совершенно самостоятельных (из 18 басен 1811 г. документально заимствованных только 3) и часто поразительно смелых пьес, каковы «Гуси». «Листы и Корни», «Квартет», «Совет мышей» и пр. Вся лучшая часть читающей публики тогда же признала в К. огромный и вполне самостоятельный талант; собрание его «Новых басен» стало во многих домах любимой книгой, и злостные нападки Каченовского («Вестн. Европы» 1812 г., No 4) гораздо более повредили критику, чем поэту. В год отечественной войны К. становится политическим писателем, именно того направления, которого держалось большинство русского общества. Также ясно политическая идея видна и в баснях двух последующих годов, напрель «Щука и Кот» (1813) и «Лебедь, Щука и Рак» (1814; она имеет в виду не венский конгресс, за полгода до открытия которого она написана, а выражает недовольство русского общества действиями союзников имп. Александра). В 1814 г. К. написал 24 басни, все до одной оригинальные, и неоднократно читал их при дворе, в кружке имп. Марии Феодоровны.

По вычислению Галахова, на последние 25 лет деятельности К. падает только 68 басен, тогда как на первые двенадцать — 140. Сличение его рукописей и многочисленных изданий показывает, с какой необыкновенной энергией и внимательностью этот в других отношениях ленивый и небрежный человек выправлял и выглаживал первоначальные наброски своих произведений, и без того, по-видимому, очень удачные и глубоко обдуманные. Набрасывал он басню так бегло и неясно, что даже ему самому рукопись только напоминала обдуманное; потом он неоднократно переписывал ее и всякий раз исправлял, где только мог; больше всего он стремился к пластичности и возможной краткости, особенно в конце басни; нравоучения, очень хорошо задуманные и исполненные, он или сокращал, или вовсе выкидывал (чем ослаблял дидактический элемент и усиливал сатирический), и таким образом упорным трудом доходил до своих острых, как стилет, заключений, которые быстро переходили в пословицы. Таким же трудом и вниманием он изгонял из басен все книжные обороты и неопределенные выражения, заменял их народными, картинными и в то же время вполне точными, исправлял постройку стиха и уничтожал так наз. «поэтические вольности». Он достиг своей цели: по силе выражения, по красоте формы басни К. — верх совершенства; но все же уверять, будто у К. нет неправильных ударений и неловких выражений, есть юбилейное преувеличение («со всех четырех ног» в басне «Лев, Серна и Лиса», «Тебе, ни мне туда не влезть» в басне «Два мальчика», «Плоды невежества ужасны таковы» в басне «Безбожники» и т. д.). Все согласны в том, что в мастерстве рассказа, в рельефности характеров, в тонком юморе, в энергии действия К. — истинный художник, талант которого выступает тем ярче, чем скромней отмежеванная им себе область. Басни его в целом — не сухая нравоучительная аллегория и даже не спокойная эпопея, а живая стоактная драма, со множеством прелестно очерченных типов, истинное «зрелище жития человеческого», рассматриваемого с известной точки зрения.

Насколько правильна эта точка зрения и назидательна басня К. для современников и потомства-об этом мнения не вполне сходны, тем более, что для полного выяснения вопроса сделано далеко не все необходимое. Хотя К. и считает благотворителем рода человеческого «того, кто главнейшие правила добродетельных поступков предлагает в коротких выражениях», сам он ни в журналах, ни в баснях своих не был дидактиком, а ярким сатириком, и притом не таким, который казнит насмешкой недостатки современного ему общества, в виду идеала, твердо внедрившегося в его душе, а сатириком-пессимистом, плохо верящим в возможность исправить людей какими бы то ни было мерами и стремящимся лишь к уменьшению количества лжи и зла. Когда К., по обязанности моралиста, пытается предложить «главнейшие правила добродетельных поступков», у него это выходит сухо и холодно, а иногда даже и не совсем умно (см. напрель «Водолазы»); но когда ему представляется случай указать на противоречие между идеалом и действительностью, обличить самообольщение и лицемерие, фразу, фальшь, тупое самодовольство, он является истинным мастером. Поэтому едва ли уместно негодовать на К. за то, что он «не выразил своего сочувствия ни к каким открытиям, изобретениям или нововведениям» (Галахов), как неуместно требовать от всех его басен проповеди гуманности и душевного благородства. У него другая задача — казнить зло безжалостным смехом: удары, нанесенные им разнообразным видам подлости и глупости, так метки, что сомневаться в благотворном действии его басен на обширный круг их читателей никто не имеет права. Полезны ли они, как педагогический материал? Без сомнения, как всякое истинно художественное произведение, вполне доступное детскому уму и помогающее его дальнейшему развитию; но так как они изображают только одну сторону жизни, то рядом с ними должен предлагаться и материал противуположного направления. — Важное историко-литературное значение К. также не подлежит сомнению. Как в век Екатерины рядом с восторженным Державиным был необходим пессимист Фонвизин, так в век Александра был необходим К.; действуя в одно время с Карамзиным и Жуковским, он представлял им противовес, без которого наше общество могло бы зайти слишком далеко по пути мечтательной чувствительности. Не разделяя археологических и узко-патриотических стремлений Шишкова, К. сознательно примкнул к его кружку и всю жизнь боролся против полусознательного западничества. В баснях явился он первым у нас «истинно народным» (Пушкин, V, 30) писателем, и в языке, и в образах (его звери, птицы, рыбы и даже миеологические фигуры-истинно русские люди, каждый с характерными чертами эпохи и общественного положения), и в идеях. Он симпатизирует русскому рабочему человеку, недостатки которого, однако, прекрасно знает и изображает сильно и ясно. Добродушный вол и вечно обиженные овцы у него единственные так называемые положительные типы, а басни: «Листы и Корни», «Мирская сходка», «Волки и Овцы» выдвигают его далеко вперед из среды тогдашних идиллических защитников крепостного права. К. избрал себе скромную поэтическую область, но в ней был крупным художником; идеи его не высоки, но разумны и прочны; влияние его не глубоко, но обширно и плодотворно.

Резкая сатирическая направленность его пьес и журнальных статей, равно как и язвительные личные выпады против лиц, имевших власть в театральном и литературном мире (Соймов, Княжнин), доставили К. много врагов и побудили временно отойти от литературы. 1793—1806 К. проводит в провинции, предаваясь азартной карточной игре в сомнительных притонах, проживая в качестве не то приживальщика, не то секретаря и учителя в богатых помещичьих домах (Бенкендорфа, Голицына, Лопухина, Шанинцева). К этим годам относится создание лучших комедий К. и первых его басентябрь С 1806 К. поселяется в СПб., поступает на службу и, благодаря сближению с влиятельной и культурной семьей Олениных, быстро начинает приобретать лит-ую известность и прочное материальное положение. Его определяют в Императорскую публичную библиотеку, назначают ему пожизненную пенсию, представляют ко двору, где к нему благоволят как Александр, так и Николай I. Появляющиеся время от времени новые басни укрепляют популярность К. и постепенно создают ему исключительную славу. Жизнь писателя протекает чрезвычайно однообразно, он не выказывает интереса ни к современной литературе, ни к служебной деятельности, продолжая числиться в Публичной библиотеке до отставки в 1841. Центром его интересов становится вкусная пища и покой; неумеренность в еде, ожирение в соединении с крайней неподвижностью ускорили кончину Крылова.

Прежде чем избрать прославивший его жанр басни, К. стал известен как драматург, сатирик-журналист и лирик. Его оды («На заключение мира России со Швецией» и др.) шумно риторичны, архаичны для эпохи Державина и тяготеют более к традициям Ломоносова. Интереснее его «Подражания псалмам», проникнутые одной тенденцией: бог могущественный, но милостивый, «смиренных щит, смиритель гордых», неизменно противопоставляется в них земным богам, распространяющим вокруг себя горе и слезы. В дидактических посланиях К. по-своему трактует излюбленную тему XVIII в. — сопоставление городской и сельской жизни. Типичный продукт городской мещанской среды, ее будущий блестящий идеолог, К. уже в конце XVIII в. резко отмежевывается от среднепоместного сентиментализма Карамзина и не прочь задеть последнего в комедиях и журнальных статьях. Если послания К. и содержат иногда традиционное обличение развращенности городской культуры и идиллическое изображение сельских «цветочков» и «зефиров», то эти ходовые штампы заменяются другими, ярко реалистическими картинами, в которых он смеется над «золотым веком», «когда как скот, так пасся человек», и противопоставляет ему современную, кипящую деятельностью жизнь столиц. В послании «К другу моему», «О пользе страстей», «Письме о пользе желаний», «Блаженстве» К. изображает мятущуюся натуру человека, вечно неудовлетворенного, всегда борющегося с противостоящей ему природой, создающего городскую культуру. К. создает в этих произведениях своеобразный апофеоз торговли, промышленности, которая движет жизнью города. «Все движется и все живет мечтой,/ В которой нам указчик первый страсти,/ Где ни взгляну, торговлю вижу я;/ Дальнейшие знакомятся края»... и т. д.

Однако К. отлично видел уродливые стороны городской жизни, и их обличению посвящены его многочисленные статьи в журналах «Почта духов», «Зритель». Объектами наблюдения и сатиры К. являются две группы столичного населения: прожигающее свою жизнь и расточающее отцовские имения богатое дворянство и крупная бюрократия, накопляющая состояние взятками, кражей и т. д. Среди статей особо выделяется «Похвальная речь в память моему дедушке», которая обличает помещиков-крепостников, проматывающих родовое наследство. Драматическая деятельность К. отмечена сильным влиянием классицизма. Начав с комической оперы «Кофейница» [1782—1784], в которой, при всей условности композиции, развязки сюжета, образов добродетельных «пейзан», все же есть ярко-реалистические черты как в обрисовке модной барыни и пройдохи-гадальщицы, так и в откликах на крепостное право, К. переходит к совершенно чуждому ему жанру высоких трагедий. Он пишет «Клеопатру» (не сохранилась), «Филомелу» под явным влиянием Сумарокова и Княжнина, но не получает одобрения своих друзей, сам сознает несвойственность ему этого рода и возвращается к комедии. Ранние комедии К. слабы, написаны с заметным влиянием французских образцов как в плане, так и в интриге. Они отличаются грубостью, вульгарностью художественных приемов, характеры в них заменяются карикатурами и шаржами, часто направленными на личных врагов К. Достоинство ранних комедий Крылова заключается в том сочном, красочном, хотя и грубоватом, народном языке, которым говорят все действующие лица, не исключая «графов». Наиболее сильными являются две последние комедии К.: «Модная лавка» [1806] и «Урок дочкам» [1807], имевшие в свое время большой успех на сцене. Глупым обезьяноподобным господам К. противопоставляет ловких, умных слуг, которые своими проделками оставляют господ в дураках. Слуги у К. не имеют ничего общего с забитой крепостной дворней, — это скорее типы из мелкой чиновно-мещанской среды, секретари, умеющие водить за нос своих владетельных начальников, которых так любил изображать К. в статьях и баснях. Слугам принадлежат первые роли в комедиях «Пирог», «Урок дочкам», «Лентяй». Заостряя по преимуществу свои комедии против столичного дворянства, его галломании, мотовства, невежества, развращенности и т. п., К. мимоходом сводит также счеты с представителями враждебных лит-ых направлений, осмеивая авторов, пишущих в «высоком стиле», в комедии «Сочинитель в прихожей» и сентименталистов в образе Ужимы («Пирог»). Особое место среди комедий К. занимает шуто-трагедия «Трумф» или «Подщипа» [1800]. С одной стороны, это явное осмеяние подлинной русской действительности времен Павла, с другой — пародия на господствовавший жанр высоких трагедий с национально-историческим сюжетом (Княжнин). «Трумф» был напечатан в России только 70 лет спустя после его написания, т. к. в нем не без основания усматривали смелые политические шаржи в образе царя Вакулы, пускающего кубарь в сенате, в лице вельмож Дурдурала и Слюняя и немецкого принца Трумфа, напоминающего о немецком засильи в эпоху Павла.

К. завоевал всемирную известность своими баснями (они переведены на десятки иностранных яз.). Обращение К. к этому жанру характерно для представителя подчиненного в ту пору третьего сословия, лишь «вполоткрыта» выражающего свое суждение. Но смиренная форма басни под пером К. получает, как это отметил еще Белинский, «жгучий характер сатиры и памфлета». Предмет сатиры все тот же, что и в комедиях и статьях. Только в связи с изменившимся соотношением социальных групп в первой трети XIX в. дворянство как таковое обращает на себя внимание Крылова в меньшей мере, чем бюрократия. Но мы встретим в его баснях насмешки над чванством «породой» («Гуси»), над увлечением иностранцами («Обезьяны»), над уродливым воспитанием («Воспитание льва»), мотовством, непрактичностью и т. д. Высшее сословие выводится в баснях иронически не только в виде символических животных (львы, обезьяны и т. д.), но и в реалистически-бытовом изображении (князь в «Лжеце», семья дворян в «Муха и дорожные» и др.). В лице львов, медведей, волков и лисиц К. бичует жестокий произвол бюрократии и полиции, состоящей у нее на службе, хищение казны, взяточничество, несправедливый кляузный суд, обирание беззащитных «овец», символически изображающих собою бесправный и нищий крепостной народ. Наряду с обличением мы встречаем в баснях и изображение его положительных идеалов, всецело буржуазных по существу своему. Тщеславной гордости «родом» К. противопоставляет личные способности и заслуги («Осел»), внешнему блеску и примерному безделью высших классов — терпеливый, настойчивый труд («Листья и корни»). Однако буржуазия, которую представляет К., — не та передовая воинствующая группа, которая несет гибель и разложение сословно-дворянскому строю; он выражает психоидеологию консервативной ее части, связанной с этим строем. Рядом басен К. проповедует низшим классам довольство тем состоянием, в котором они находятся, и предлагает им постоянным трудом и терпением улучшать свое благосостояние. Пчелы и муравьи, незаметные труженики, довольствующиеся своим скромным положением и той «пользой», которую они приносят обществу, противопоставляются у К. легкомысленным стрекозам, праздношатающимся мухам и прославленным орлам. Философия практицизма, эгоистического самодовольства, часто узко-ограниченная до пошлости, — вот положительный идеал К. И тем злобнее становятся его нападки на все, что способно поколебать этот идеал мещанского благополучия, — на «дерзкий» ум, рвущийся к знанию и разлагающий «устои» общественной жизни («Водолазы», «Сочинитель и разбойник»), на ученые теории, которые только затемняют практическую сметку («Огородник и философ», «Ларчик», «Механик»). Крылов считает необходимой для народа крепкую «узду власти» («Конь и всадник») и ясно высказывается за ее преимущества перед идейным воздействием («Кот и повар»). Эта консервативная философия басен К. была использована бюрократически-полицейским государством Николая I: злая критика басен была направлена не против строя в целом, а только против его недостатков, извращений, причем самые извращения показывались не как характерные особенности данного строя, а как продукты общечеловеческих слабостей, всегда и всюду возможные; последнее, разумеется, значительно ослабляло действие сатиры.

К. создал особый басенный яз., до сих пор поражающий силой и энергичностью выражения; для своего же времени яз. К. был явлением исключительным. Несмотря на некоторое влияние старинного классического стиля, правда, сильно вульгаризированного К. (в баснях встречается ряд мифологических имен, античных героев и т. д.), в целом яз. басен производит впечатление народного разговорного яз. со всеми свойственными ему особенностями. Богатый словарь басен, пословицы и поговорки, включенные в повествование, идиотизмы, особые приемы образования и использования словесных (глагольных и иных) форм, живая диалогическая речь, богатая интонациями — таковы главные средства этого басенного яз.

Вольность стиха басен, различное количество стоп в стихе всегда связывается у Крылова с содержанием басен и зависит от предмета и действия, о которых он повествует: напрель прыгающие хореические стихи в басне о стрекозе сменяются тяжеловатым пяти- шестистопным ямбом в басне о пустыннике и медведе. То же надо сказать о звуковом подборе словесного материала, способствующем обрисовке характеров и действия. Басни К. в начале XIX века, в эпоху преобладания дворянской критики, встречали сдержанную оценку и иногда даже упреки в грубости и нечистоплотности (Вяземский напрель ставил их ниже басен Дмитриева). Только представители буржуазной критики восторженно приветствовали талант К. и взяли его под защиту от критики аристократической (статья Булгарина, 1824). Позднее Белинский провозгласил К. «единственным», «истинным и великим баснописцем». Усмотрев в его баснях «сатиру» и «народность», Белинский не вскрыл однако консервативной направленности этих произведений. Позднейшая буржуазная критика превознесла басни К. как достижение русской народной мудрости. С такой репутацией басни К. стали обязательным предметом дореволюционного школьного воспитания и обучения и вскоре стали рассматриваться как специфический педагогический материал. К. был отдан школьникам. Историко-социологическое изучение басен показывает всю опасность такого их использования в наше время. Представитель консервативного мещанства эпохи сословно-бюрократического строя, великолепный художник характеров, создававшихся этим строем, и удивительный мастер яз., К. ни в коем случае не может быть привлечен как моралист и воспитатель в стены советской школы.

Информация с сайта: http://slovo.ws

 



Обновлено 19.10.2010 14:46
 
Новое в Троицком урбанисте

2019




Запись на прием врачу


Актуальное видео


Праздники

Праздники сегодня